Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 121

Днём я отсыпался на Победы, ночью ушёл на смену и за прилавком на Ильича, между делом, переписал опись набело в двух экземплярах. В конце обоих добавил три строки от себя. В первой я написал, что цены сегодняшние, рыночные, видел я всё сам, а экспертизы не проводил. Во второй – что с вещей, которые бригада вывоза сдаст на комиссию через магазин на Ильича, мне идёт десятая. В третьей – что из описанного себе я ничего не беру. Под ними я поставил фамилию и телефон. В девять Лариса приняла смену и налила мне чаю на дорогу.

* * *

Во вторник я проспал до половины второго, доел суп над хозяйкиной плитой и к половине третьего снова был на Эльмаше. Квартира стояла голая, хоть шаром покати. Сервант оставил на линолеуме четыре вдавленные ямки от ножек, а на обоях светлый прямоугольник, где столько лет закрывал стену от солнца. Часы снова сидели у меня на руке, опись была дописана, и грузчиков, которые шли за последними мешками, я встречал на пороге. Коробку «НОЧЬ» с трамваем и чашкой Аглая принесла с собой и держала в руках.

Наследник приехал в три, и дверь ему открыл я. Опись он читал стоя, у подоконника. Боялся он, видно, вычитать там вещь тысяч на сто, которую отдал бригаде даром, по договору вывоза. А нашёл сервант за тысячу, Дюма за тысячу и пять пар носков по нулю. Чем дальше он читал, тем спокойнее становилось у него лицо. На трамвае он задержался.

– Дед его берёг. Нам трогать не давал. – Наследник тут же перевернул лист. – Мне‑то трамвай зачем.

– А откуда он у деда? – спросил я.

– Сколько себя помню, был. – Наследник отмахнулся. – А откуда – дед не рассказывал.

До трёх моих строк в конце он дочитал, сложил свой экземпляр вчетверо и убрал во внутренний карман.

– Первый раз вижу, чтоб после деда всё записали, – признал он. – До носков.

Носки по нулю своё, выходит, отработали, и для вещей нулевой стоимости совсем неплохо. Человек, который вчера спрашивал «а это ещё кто», поверил моей бумаге. Старший грузчик уже в дверях, с последним мешком на плече, услышал наследника и кивнул мне. Над этими носками он вчера ворчал больше всех, так что кивок я засчитал.

– Весной тёткину квартиру разбирать, – обратился наследник к Аглае. – Номер ваш дадите? И опись чтоб такая же.

Аглая продиктовала ему номер, а его телефон записала себе в блокнот, под воскресной чертой. Свой экземпляр описи она прочла тут же, у подоконника, и остановилась на последних строках.

– Вы и это написали? – Она постучала пальцем по строкам про десятую и про то, что себе я ничего не беру.

– Написал, – ответил я. – Пусть человек знает, с чего я кормлюсь. Тогда и подвоха в ценах искать не станет.

– Ладно уж, без вашей описи он бы тёткину квартиру отдал другой бригаде. – Аглая кивнула на наследника и убрала свой экземпляр в блокнот, под резинку.

Из окна было видно, как грузчики во дворе закидывают в кузов «Газели» мешки её половины. Над орешницей, гирей и тисками всё так же бледнели плашки. Поедут мешки в «Деньги сразу», и там их переберут. Что проснётся, «Ладья» может продать и у себя, а может понести лотом ко мне на помост, потому что другой двери в ночной зал до следующего ноября у неё нет. Что не проснётся, так и уйдёт по весу. Все три вещи стояли у меня в описи, с ценой и адресом этой квартиры. Грузчики сели к шофёру, и «Газель» выехала со двора.

Аглая осталась сдать наследнику ключи. Пока он проверял на кухне краны, я подошёл к ней.

– Трамвай и чашку дайте мне до среды, – попросил я.

– Зачем? – Аглая перехватила коробку поудобнее.

– Есть человек, который эту чашку, может, узнает, если возьмёт в руки. А по ней, глядишь, поймём, почему у трамвая такой зарок. – Я кивнул на коробку. – Ночью вас спросят, откуда вещь. Скажете «из квартиры покойного», и это правда, только больше вам сказать будет нечего. А узнаем, как трамвай попал к деду, – ответите и про это.

Аглая подумала.

– К кому понесёте? – спросила она.

– Если чашку там узнают, расскажу. – Имя Клавдии Семёновны я оставил при себе, сперва надо было спросить разрешения у неё самой.

– Трамвай мне к торгам всё равно сдавать в среду, к вам на Ильича, – рассудила она вслух. – А расписка – чтобы было с кого спросить.

Расписку она написала в блокноте по‑бригадирски, с датой и часом: «8.12. Трамвай заводной, сломан – 1 шт. Чашка кофейная, с ремонтом – 1 шт. Вернуть в ср. 9.12 до 19:00, Ильича». Я расписался. Квитанция на её коня, оказывается, так и лежала в том же блокноте, с моим «Принял: Беляев М.», и по ней Аглая сверила подписи, как сверяла их когда‑то сберкасса.

– Это вы на чашку за пятьдесят рублей расписку пишете? – удивился наследник, выйдя из кухни и заглянув ей через плечо.

– У меня на ведро и то расписка, – ответила Аглая.

Трамвай в полотенце и чашку в газете она переложила в мою сумку своими руками. Теперь зарок был на мне, и чашку за собой, хоть дома, хоть в гостях, мне мыть самому.

Наследнику она отдала ключи, получила с него за вывоз, и он уехал к себе в Верхнюю Пышму. Аглая у подъезда сунула под мышку пустую коробку «НОЧЬ».

– В среду до семи заеду на Ильича. – И Аглая пошла на остановку дожидаться настоящего трамвая.

Солнце ушло за крыши пятиэтажек, и двор посинел. Номер Клавдии Семёновны я набрал тут же, у подъезда, повесив сумку на сгиб локтя. Аппарат у неё спаренный, соседка снизу слушает всё, так что про чашку по телефону – ни слова.

– Клавдия Семёновна, это Беляев, – представился я. – Обещал вам прийти после тридцатого. Сегодня восьмое, так что формально я не соврал.

– Формально, – сухо согласилась Клавдия Семёновна.

– Я вам одну вещь принесу показать. Не по телефону, – предупредил я.

– До двенадцати я лежу, в двенадцать у меня участковая, – ответила она. – Приходите завтра после обеда.

Сумку я снял с локтя и понёс перед собой, как торт из кулинарии. Завтра латунный хомутик на ручке чашки ляжет Клавдии Семёновне под пальцы, и если она узнает чашку, Аглае будет что рассказать залу о трамвае. А в ночь на десятое этот трамвай выйдет на мой помост. Чуднее лота у меня ещё не было. Жестяная игрушка сломана и сама с места не едет, а по плашке держит открытыми двери настоящих трамваев и автобусов. Мне уже не терпелось увидеть лица на лавках, когда зал прочтёт плашку, найти трамваю его человека и начать торг.

Глава 11

В среду в половине третьего я поднимался на четвёртый этаж дома девяносто три по Шефской. Лифта здесь нет. Чашка в газете и жестяной трамвай в полотенце болтанки не любят, и сумку с ними я нёс в руке, а не на плече. Со смены я лёг в десятом часу утра, встал в полвторого и выспался, но не настолько, чтобы прыгать через ступеньку.

Наверху меня ждала Клавдия Семёновна Шувалова, вдова Коли, у которого по субботам пил кофе весь подъезд. Колиных гостей она помнила всех до одного. Видела она плохо и людей узнавала ухом, а вещи пальцами. Шёл я к ней с догадкой про Колин кофе. У трамвая в моей сумке зарок был «чашку за собой мыть самому», и, похоже, прежний его хозяин оставлял свою чашку мыть другим. Но кто он был и как там всё вышло, я не знал. Знать могла она.

Дверь на третьем этаже была приоткрыта на цепочку. Соседка снизу всегда слушала спаренный телефон Клавдии Семёновны, а сегодня, видно, решила послушать заодно и лестницу.

Звонок у обитой дерматином двери на четвёртом был, по‑моему, для красоты – дверь открылась раньше, чем я до него дотянулся. Клавдия Семёновна стояла в прихожей с палочкой, в кофте с брошкой, и по брошке было видно, что гостя ждали. Время ведь она назначила сама, вчера по телефону, – после обеда.

– Формально – пришли, – объявила она. – А по‑людски, Беляев, я вас с первого числа жду.

Обещал я ей прийти «после тридцатого», ещё в ноябре, а какого числа, не сказал.