Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 120

– Раздел я не трогаю, – ответил я. – Я про ваши же деньги. Взялись сравнивать выручку – так послушайте оценщика, прежде чем сдавать на вес хороший чугун и инструмент. Орешницу на рынке любая хозяйка возьмёт рублей за пятьсот. Гирю за тысячу заберут в любой качалке. Тиски гаражные купят за полторы тысячи. А скупка по весу даст вам за все три около тысячи ста рублей.

Аглая дослушала не перебивая, открыла блокнот и записала все три цены.

– Здесь железо всё равно уйдёт в скупку, как всегда, – ответила она уже без резкости. – Иначе проба нечестная. А про инструмент на будущее подумаю.

Был у меня в запасе и последний довод, «эти вещи спят и могут проснуться», да только тогда пришлось бы объяснять, откуда у меня такая уверенность, а этим я бы себя выдал. Я промолчал.

Про яркую в коридоре я тоже не сказал ни слова.

Опись я писал в комнате на подоконнике, сидя на табурете, строку за строкой. Любопытства в младшем грузчике, парне лет двадцати, хватило бы на троих, и над всем, что я трогал, он спрашивал:

– А это сколько?

Сервант я записал в тысячу рублей, если довезут со стёклами, а диван в ноль, его самого ещё на свалку везти. Двенадцать томов Дюма с полки пошли разом, тысяча за всё собрание.

– Тысяча? – Младший вытащил том и взвесил его на ладони. – Я ж их три этажа на горбу понесу!

– При Союзе двадцать кило макулатуры на горбу таскали ради талона на один роман, – возразил я. – А этого Дюма, двенадцать томов, доставали только по подписке. Три этажа он стоит.

– Тогда на барахолку, – решила Аглая. – На свалке за них ещё и по весу платить.

Старшему грузчику, крепкому мужику с бородой, до моих цен дела не было. Он набивал мешки и ворчал, что пришёл носить, а не стоять над описью.

– Оценщик носки пишет, – пожаловался он младшему. – Мы так до ночи тут.

Носки я и правда записал. Пять пар шерстяных, штопаных, одной строкой, цена ноль.

– Ноль тоже цена, – объяснил я. – Прочтёт наследник, что я видел дедовы носки, и поверит, что я и сервант видел.

Старший почесал бороду и без возражений пошёл вниз, к «Газели», за пустыми мешками. Минут через пять секундная стрелка «Амфибии» у меня на руке, над самой описью, дёрнулась. Я вышел на площадку. По лестнице поднимался старший и глянул на меня, как на вахтёра. Зарок я исполнил, но встречай я его так всякий раз, опись простояла бы до ночи. Часы я снял и положил на подоконник. Ещё по торгам я знал, что снятые часы к двери не зовут.

Аглаину половину я тоже вписал в опись, целиком. Орешница пошла у меня кухонной утварью, гиря – спортивным снарядом, тиски – инструментом, и цену каждой я поставил рыночную, а не за кило. Гирю младший тащил к мешкам в коридор двумя руками, красный, и опустил в мешок с таким стуком, что этажом ниже открылась чья‑то дверь.

К полудню писал я всё медленнее, а зевал в воротник всё чаще. Старший грузчик налил чаю в крышку термоса и сунул мне.

– Держите, – буркнул он. – А то ещё носки не так сосчитаете.

– Спасибо. – Я отпил из крышки. – Носки у меня до пары сосчитаны, не бойтесь. А сервант чаем не поит, так что вас бы я записал дороже.

Старший усмехнулся в бороду и дальше носил мне вещи из шкафа сам, по одной, каждую с присказкой «Пишите, я подам».

К часу комната была дописана, и я наконец добрался до антресоли в коридоре. Подставил табурет, распахнул дверцы. Впереди в два ряда стояли обувные коробки. Открывать их я не стал, только раздвинул и вытащил из‑за них чемодан, дерматиновый, с железными уголками.

– Чемоданы мы не открываем, – остановила меня снизу Аглая. – В тряпках копаться – день на квартиру. Чемодан едет в машину целиком.

– На возражения у вас ушло больше времени, чем уйдёт на два замка, – заметил я, слезая с чемоданом.

Замки щёлкнули. Сверху лежал старый пиджак, под ним полотенце, свёрнутое кульком. Я развернул его на полу, и трамвай оказался жестяной, заводной, красный с жёлтым, с дугой на крыше. Краска по углам облезла до серого, одного переднего колеса не было, и голая ось погнулась.

Тут и Аглая увидела буквы. Читала она молча, не шевелясь, и на зароке брови у неё сошлись. Где трамвай, а где чашка?

Дочитав, Аглая перевела глаза с плашки на меня. Про чемоданы, которые не открывают, она теперь знала сама. Но она видела и то, что коробки я не трогал, а за чемоданом полез сразу.

– Откуда вы знали, что там? – спросила она.

– Что берегут, старики кладут повыше и подальше, в чемодан, с которым когда‑то приехали, – ответил я. – Сервант у них для гостей, антресоль для себя.

Самое ценное на приёмке мне и правда не раз попадалось в таких вот чемоданах. А что про эту антресоль я знал ещё с площадки, ей знать было ни к чему. Аглая кивнула и спорить больше не стала, но подозрение с лица так и не убрала.

Присел на корточки и младший грузчик.

– Заводной? – Он взял трамвай и повернул ключ.

Я увидел над его ладонью «8», ту же вторую цену, что на плашке. Парень поставил его на линолеум, и игрушка зажужжала, клюнула носом в пол и закрутилась на месте на трёх колёсах. Младший смотрел на это кружение и всё ждал, что она вот‑вот выправится и поедет. Завод кончился, трамвай затих.

– Приехали, – сказал парень.

Я поднял трамвай с пола, и жесть холодила ладонь. Плашка над ним горела так же ярко, как с площадки. Сломанный трамвай не уснул, он просто перестал ездить. Меня больше занимало другое – откуда у него зарок про чашку.

Я вернулся к серванту, взял чашку во второй раз, уже не как приёмщик, и посмотрел на неё «Следом». Сверху лежали мои, утренние, под ними старческие руки, мокрые, с кухонным полотенцем. И дальше, слой под слоем, сколько хватало глаз, шли всё те же руки.

– Беляев, комод на барахолку или на свалку? – окликнула меня Аглая.

Я обернулся на голос, и руки с чашки сошли.

– На барахолку, – ответил я. – Он крепкий.

Имён «След» не показывает, одни руки, и даже доберись я до той, что ставила хомутик, я бы её не узнал. Зато остальное понемногу складывалось. Похоже, зарок у трамвая был про грех хозяина, а сам трамвай тут сбоку припёка. Такие зароки я видел трижды, в записях старого Ветрова, у платка, удочки и гармони. Прежний зарок вещи там был про её дело, а новый запрещал хозяину как раз то, чем тот грешил. Менял их кофе покойного Коли. Выпьешь его, и наутро у одной твоей вещи новый зарок. Другого способа я не знал. А тут кофейная чашка в доме, где кофе не пили, и годами её мыл и берёг один и тот же человек. Колин кофе? И грех у старика – оставлять свою чашку другим?

Только всё это пока были одни предположения. Чья это чашка, кто её чинил, какой у старика был грех и при чём тут трамвай, наверняка я не знал. Колиных гостей знала Клавдия Семёновна, его вдова с Шефской, а до Шефской отсюда минут десять пешком. Её и надо было спросить.

За коробкой «НОЧЬ» Аглая сама сходила вниз, к кабине, и смотреть, как она укладывает туда трамвай, снова укутанный полотенцем, было одно удовольствие.

– Это на ночь, – решила она. – Лист напишу сама. Сломан – так и напишу.

– И чашку из серванта туда же, – попросил я, подавая ей чашку. – Тонкая, при погрузке её первой побьют.

Чашку Аглая завернула в газету и уложила туда же.

– Зарок на том, у кого вещь, – предупредил я. – Пока трамвай у вас, кружку за собой мойте сами.

– Я за собой всегда сама мою, – сухо ответила Аглая. – За мной мыть некому.

К половине второго её мешки стояли в коридоре в ряд, завязанные. Ночевать им предстояло здесь до вторника, потому что после обеда «Газель» с бригадой уходила на следующий Аглаин заказ. Три плашки бледнели сквозь мешковину. Я снял часы с подоконника и надел обратно.

– Опись завтра к трём, начисто, в двух экземплярах. – Черновик у меня был весь в помарках и вставках.

– Наследник к трём и приедет, – ответила Аглая. – Я ему ключи сдаю, так что буду. – Она глянула на дерматиновый чемодан у стены. – А этот у меня целиком уехал бы на свалку. Я бы ещё и за свалку по весу приплатила.