Дочь серийного убийцы. Моя история страха, боли и преодоления, стр. 35

Люди умерли. Я не должна больше никогда смеяться.

— Однажды я спросила твоего отца, зачем BTK использовал коробку из-под хлопьев, чтобы общаться с полицией, как об этом сообщалось в новостях. Он пошутил что-то про хлопья и серийного убийцу [2].

Я не знала, смеяться мне или плакать.

— Где он взял эти коробки? Мы не едим такие хлопья.

Вот о чем задумалась моя бедная мама.

Мама продолжила:

— На допросе они спросили, что находится за нашей потайной дверью. Я спросила: «За какой дверью?» Они сказали, что это та, которая находится на кухне за столом. Я сказала: «Вы имеете в виду дверь, за которой сушилка?»

Я фыркнула, попыталась сдержаться и сдалась, рассмеявшись вслух. Мама и бабушка повторили за мной.

— Полиция спрашивала меня о банковских ячейках, но я не знаю почему.

Позже мы выяснили, что отец использовал секретные ячейки для хранения вещей BTK.

Мамино лицо стало серьезным, голос понизился.

— В начале прошлого года был специальный выпуск о тридцатой годовщине первых убийств, о том, что случилось с семьей Отеро. Его показывали по телевизору. Твой папа смотрел его.

О! Я не знала, что он его смотрел.

— В газете тогда тоже была большая статья об убийствах.

Я облокотилась на стол, положив на него голову и скрестив руки.

Первые сообщения ВТК 2004 года появились в марте, в двадцать седьмую годовщину смерти Ширли Виан Рэлфорд. То, что я узнавала об убийствах моего отца, постоянно всплывало в моей голове, но я не говорила об этом вслух, пытаясь защитить маму от худшего.

— Я не понимаю, почему посторонние люди говорят, что мы знали, что делал твой отец, мы были как-то замешаны, или мы должны были знать, — ее лицо было вытянутым и болезненным.

Ей нужен отдых. Ей нужны были книги и истории, в которых можно было бы скрыться.

Насколько я помню, у нее были десятки книг с красивыми обложками, изображавшими героинь, полных надежд. Все они были сложены у стены рядом с ее кроватью.

Они сильно контрастировали с папиными темными книгами о настоящих преступлениях, которые лежали на его половине изголовья, у него над головой.

— Мама, ты бы ни за что не осталась с ним в этом доме, не растила бы с ним нас, детей. Если бы у нас было хоть малейшее подозрение, мы бы с криком выбежали через парадную дверь и побежали прямо в полицейское управление.

Бабушка сказала:

— Твой отец четырнадцать лет проработал в полицейском управлении — они тоже не знали.

Никто не знал, кроме папы.

Суббота

Мой дядя и Эйди поехали к нам домой в субботу, чтобы забрать одежду, книги и другие вещи, необходимые моей маме.

При мысли о моем доме у меня сжался живот. Это был единственный дом, который я когда-либо знала, и теперь я не была уверена, что у меня хватит смелости, чтобы когда-нибудь снова переступить его порог. Мама уже решила, что больше никогда не будет там спать. Никто из нас ее не винил.

Пока что она планировала жить у своих сестер и моих бабушки и дедушки, переезжая каждые несколько недель, пока мы не решим, что делать с домом, и не найдем ей новое место для жизни.

Отец стоил нам нашего дома. Тридцать четыре года вот так просто исчезли.

Я волновалась, пока дядя и двоюродный брат были в отъезде, беспокоилась о том, с чем они столкнутся. Но когда они вернулись в субботу вечером, то сообщили, что дом не был разграблен, чего мы боялись. Не было даже похоже, что там кто-то был, не говоря уже о команде следователей, криминалистов и неизвестно кого еще. Мамина обеденная тарелка, которая осталась на кухонном столе, когда она поспешно покидала дом, так и стояла в раковине; кто-то даже ополоснул ее.

Моя семья уговаривала меня посмотреть обратные рейсы в Мичиган.

— Тебе нужно вернуться к Дериану, к преподаванию, — сказала моя тетя. — Это поможет, дети помогут, если у тебя будет привычный распорядок дня.

Я волновалась за маму, не хотела ее оставлять, но она сказала:

— Со мной все будет в порядке. У меня здесь много поддержки, тебе стоит вернуться домой.

Домой. Это был дом — Канзас. Не Мичиган.

Я хотела остаться еще на неделю в тихом, спокойном месте, где я была в безопасности. И я не хотела думать о предстоящих месяцах, находясь в шестнадцати часах езды от дома.

Дериан сказал, что становится все тише — новостные фургоны исчезли, — поэтому мы заказали для меня билет на воскресенье.

Я скучала по нему — нуждалась в нем. Когда-нибудь я должна была вернуться.

«Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться?»

28. Возможно, любви достаточно

Март 2005 года

Детройт

— Пастор Майк считает, что мы должны написать вашему отцу. Попытаться донести до него, почему мы считаем, что он должен признать себя виновным.

Виновным.

Пусть правда будет правдой.

Через несколько дней после возвращения домой я разговаривала по телефону с мамой. Я полностью согласилась с ней: папа должен признать себя виновным. Но я понятия не имела, как можно убедить отца сделать что-либо, тем более что-то столь масштабное.

Признание вины избавило бы всех нас — эту семью и семь семей, которые он разрушил, — от месяцев, если не лет, страданий в ходе долгого, затянувшегося судебного процесса. Мы все знали, каким будет неизбежный результат. Виновен.

Но человек, которого я не знала, не хотел никого щадить. Он был убийцей. Детей. Женщин: дочерей, матерей, бабушек. Отца. Самовлюбленный человек, которого я не знала, после тридцати одного года в тени наконец-то оказался в центре внимания. Он не отказался бы от этого ни за что, даже за свою семью.

Божий отец?

Любовь никогда не подводит. Любовь. Я любила отца, которого знала. Может быть, любви было бы достаточно. Может быть, он признает свою вину за нас.

Было трудно думать о письме отцу; это было больно. Я отложила это на следующую неделю.

В субботу, 12 марта, я села за свой угловой компьютер и написала отцу, спустя две недели после того, как я разваливалась на части в том же кресле.

Это было через три дня после его шестидесятого дня рождения.

С днем рождения, папа.

С годами я по-прежнему чувствую, что мне больно писать ему, и продолжаю тянуть время — слишком большая ноша. Но в редкие дни мне достаточно знать, что это правильно, — и я сажусь писать. Каждый раз на глаза наворачиваются слезы. Меня это мучает, но я делаю это ради него и ради себя.

В разгар папиного ареста, предъявления обвинения и признания вины мы с ним писали друг другу ежемесячно. Мои письма были напечатаны, с красочными клип-артами, чтобы подбодрить его. Затем я сохраняла их на компьютере, распечатывала и отправляла по почте в следственный изолятор округа Седжвик в Уичито. Его письма были написаны от руки и отправлены в украшенных конвертах в Мичиган.

Суббота, 12 марта

Папа,

здравствуй! У меня все в порядке. Я в безопасности дома в Мичигане. Я смогла прилететь обратно в Канзас и побыть с мамой после того, как все это случилось. У Брайана все хорошо. Военно-морской флот поддерживают и помогают; мы рады, что он в безопасности на базе, где его не могут преследовать.

СМИ сообщили, что я сдала тебя. Это неправда. Я ничего не подозревала (как и все остальные), пока ФБР не постучало в мою дверь. Я пыталась рассказать им, какой ты замечательный человек, какой ты прекрасный отец, как они облажались и арестовали не того парня. Я пыталась, мы все пытались, но они не слушали.

Пастор Майк передал твое сообщение маме и мне, а мы пере дали его Брайану. Нам всем очень жаль, что ты так долго жил с тем, с чем жил. Мы все еще любим тебя. Мы любим мужа, отца и человека, которого мы знаем, всем сердцем. Мы не знаем, кто этот другой человек. Мы понимаем, что с этой частью тебя что-то серьезно и глубоко не так. Мы хотим, чтобы ты получил помощь, если сможешь. Мы хотим, чтобы к тебе относились справедливо, с состраданием и уважением. Мы надеемся, что не будет долгого, затяжного судебного процесса, но понимаем, что это твой выбор и твое право на него. Мы поддержим любое твое решение. Мы поддерживаем тебя, мужа и отца, которого знаем. Мне жаль, что ты один и мы не можем быть с тобой. Мне жаль, что я не могу обнять тебя и сказать, что все будет хорошо.

Не важно, что ты сделал или не сделал, ты мой отец, и я люблю тебя. Ты вырастил нас с Брайаном так хорошо, как никто другой не смог бы, ты заботился о нас, защищал нас, научил нас многому, рассказал о жизни и как все устроено. Мне жаль, что я не могу быть рядом, чтобы позаботиться о тебе так, как ты заботился обо мне последние 26 лет.

Я еще не готова разговаривать по телефону, но мы сможем поговорить позже, когда-нибудь мы навестим тебя. Но прямо сейчас слишком тяжело. Пожалуйста, постарайся понять, мы не бросили тебя, не отвернулись, нам просто нужно время, чтобы попытаться разобраться во всем и обрести твердую почву под нашими ногами.

Я люблю тебя,

Керри.