Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 41
Он бросил на стол исписанный лист бумаги. Один из офицеров немедленно придвинул его к себе, остальные потянулись следом.
— Первыми заступают егеря, не участвовавшие в сегодняшнем рейде, — добавил Давыдов, посмотрев на меня. — А теперь, господа офицеры и младшие чины, есть у меня и повод вас поздравить. Первая неприятельская кровь уже пролилась. Егеря Белявина сделали своё дело, и теперь пора нам всем показать, чего стоит русский мститель за поругание Отечества!
Прям заголовок фильма: «Лесной мститель. Начало».
Слова прозвучали несколько пафосно, но присутствующие встретили их одобрительным гулом. Кто-то даже ударил ладонью по столу. Давыдов, однако, не улыбнулся. Видимо, неудача с допросом француза продолжала портить ему настроение. Он помолчал, оглядывая собравшихся, и я заметил, насколько внимательно все следят за его реакцией. Авторитет подполковника был несомненным. Возможно, пока меня не было, он сумел установить с людьми более тесные отношения, а может, сказалась его известность среди гусар и казаков. Во всяком случае, постепенно у нас действительно начинал складываться единый отряд.
Вот только для окончательного сплочения людей не хватало чего-нибудь общего, не связанного непосредственно с военной службой. Небольшого праздника, что ли. В прежней жизни подобное называли корпоративом, хотя здесь слово это прозвучало бы совершенно дико. Но сама идея оставалась правильной: люди должны не только вместе воевать, но и чувствовать себя товарищами.
— Сегодня вечером приглашаю всех вас к себе в шатёр, — неожиданно объявил Давыдов, словно прочитав мои мысли. — Офицеров и… младших чинов при командовании тоже. Если кто-нибудь считает подобное общество недостойным своего положения, волен не являться.
Последние слова сопровождались коротким взглядом в сторону Шадрина. Поручик сделал вид, что ничего не заметил, хотя по тому, как напряглась его челюсть, я понял: замечание попало в цель.
— А теперь ознакомьтесь с караульным расписанием и завтра утром будьте готовы к службе, — закончил подполковник, поднимаясь. — Господа, на сегодня всё.
Он коротко кивнул и направился к своему шатру. Офицеры принялись обсуждать распоряжения, Авсей о чём-то заспорил с гусарским ротмистром, а я остался возле стола, размышляя, стоит ли вновь проявлять инициативу.
Неудача с допросом майора беспокоила меня куда сильнее, чем хотелось признавать. Что значит «ничего не сказал»? Значит, мы ничего не узнали о движении французских обозов, численности охранения, местах расположения фуражирских команд и деревнях, куда они направляются за продовольствием. А ведь именно ради этих сведений я рисковал своими людьми. Без разведывательной информации партизанский отряд превращался в вооружённую компанию, которая вынуждена действовать почти наугад.
С другой стороны, существовали правила, нарушать которые мне было опасно. Вспомнить хотя бы историю бывшего корнета Линара, которого обвинили в действиях, совершенно обычных для разведки и диверсионной войны, включая переодевание в неприятельскую форму. Если уж офицера могли привлечь к ответственности за подобное, то что ожидало меня, фельдфебеля, вздумай я самостоятельно распорядиться пленным французским майором? Поэтому следовало получить разрешение Давыдова. Пусть он сам принимает решение и несёт за него ответственность. Меня, если что, заденет лишь по касательной.
В конце концов я махнул рукой. Делай что должно, и будь что будет. Оставалось надеяться, что подполковник хотя бы выслушает.
— Ваше высокоблагородие, разрешите войти? — спросил я, остановившись у входа в его шатёр.
— Что ещё, Белявин? — недовольно отозвался Давыдов. — Ты у меня слишком вольнодумен. Словно Вольтера начитался. Проходи уж, раз пришёл.
Подполковник сидел на походном стуле, держа на коленях гитару. К моему немалому удивлению и даже радости, шестиструнную. На грифе красовался широкий яркий бант, совершенно не сочетавшийся с военной обстановкой. В обычной дворовой компании из моей прежней жизни за подобное украшательство могли бы и руку не подать, посчитав владельца инструмента человеком недостаточно серьёзным. Хотя здесь, разумеется, существовали совершенно иные представления о красоте.
— Прошу простить меня за настойчивость, ваше высокоблагородие, — начал я, стараясь говорить спокойно. — Но сведения, которыми располагает француз, могут оказаться необходимыми уже завтра. Не хотелось бы, чтобы сегодняшние усилия пропали напрасно.
Давыдов провёл пальцами по струнам, прислушался к звуку и только после этого посмотрел на меня.
— Опять за своё? — спросил он, устало покачав головой. — Упрям ты, Белявин. Однако в одном прав: француз нам нужен не для украшения лагеря. Завтра ещё раз поговорю с ним, созреет, как яблоко. А нынче оставь это дело. Ты и без того заслужил отдых. Но коли что… отпустим его, а ты… Но это коли что.
Вот и хорошо. Правда, времени теряем много с этими «коли что». Но, по крайней мере, уже понятно, что без ответов Давыдов оставаться не хочет. И даже готов на «кое-что». А неплохо было бы повязаться с подполковником… Нет, я не в смысле, как собак вяжут, боже упаси. Но вот этим «кое-чем» вполне себе.
Я поклонился, но уходить не спешил. Взгляд невольно задержался на гитаре, и подполковник, заметив это, усмехнулся.
— Что, музыкой интересуешься? — спросил он, поправляя бант на грифе. — Или удивился, что гусарский офицер способен не только саблей махать? Чай, никогда и не видал гитары. Куда тебе!
— Нисколько, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Просто давно не слышал хорошей музыки. Давно… меня учили, господин подполковник.
— Да как? — удивился он в очередной раз.
— Разжалованного офицера в рядовые батюшка мой приводил, тот и учил. Ну и батюшка не цеплялся к рядовому.
— Рука руку моет… Но тут хоть сына обучил, пусть и несправедливо поступил твой батюшка, — произнёс Давыдов.
Он выдал мелодию перебором, показывая, мол, вот так я умею.
— Так приходи вечером, — неожиданно предложил Давыдов, уже заметно смягчившись. — Посмотрим, что ты скажешь. А теперь ступай.
Я вышел из шатра с гораздо лучшим настроением, чем входил. Француз пока оставался неразговорчивым, но зато мне удалось добиться другого: командир начал воспринимать мои замечания всерьёз. И если всё пойдёт как надо, сегодняшний вечер мог помочь этому ещё больше.
К вечеру лагерь заметно преобразился. Там, где ещё днём валялись свежесрубленные деревья, теперь стояли первые землянки, а между ними тянулись узкие проходы, посыпанные хвоей.
У костров сушились промокшие рубахи, пахло дымом, кашей и варёной солониной и салом. Солдаты, освободившиеся от работы, сидели небольшими компаниями, негромко переговариваясь. Изредка раздавался смех, где-то казак затянул протяжную песню, но быстро умолк. Люди устали, и большинство уже готовилось ко сну. Только возле командирского шатра горело несколько фонарей, а часовой то и дело отступал в сторону, пропуская очередного приглашённого.
Я пришёл одним из последних. Внутри уже было довольно тесно, но уютно. На походном столе стояли бутылки вина, несколько оловянных кубков, тарелки с хлебом, сыром и холодным мясом.
В углу потрескивала небольшая жаровня, от которой шло приятное тепло. Пусть и лето было. Но вечерами случалось и прохладно. Особенно тут, где болота и низина.
Офицеры расположились на складных стульях, сундуках и даже прямо на ковре, расстеленном поверх земли. Авсей устроился поближе к выходу, вытянув ноги. Шадрин сидел особняком, всем своим видом показывая, что присутствует исключительно из уважения к командиру.
Его глаза метались из стороны в сторону, словно бы в них была встроена видеокамера и он транслировал картинку своим кураторам. Если бы в такой обстановке я очнулся в этом мире, то мог так и подумать. Но не сейчас, когда я полностью уверился, что мир реальный. И что я в 1812 году, а не на арендованной шутниками киношной площадке.
Давыдов, успевший переодеться в чистую рубаху и мундир, выглядел значительно лучше. Перед ним стоял кубок вина, а на коленях лежала та самая гитара с нелепым бантом. Подполковник негромко перебирал струны, временами останавливаясь, чтобы поправить настройку. Затем поднял голову, оглядел собравшихся и улыбнулся.
