Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 40
— Вы подчиняетесь мне, а не фельдфебелю! — резко произнёс он, глядя на моих егерей.
Я тут же кивнул, и бойцы освободили майору глаза и рот. Француз несколько раз сплюнул, поморщился и с ненавистью посмотрел на меня. Затем выпрямился, насколько позволяли связанные руки, и повернулся к подполковнику.
— Да как смеете вы так со мной обращаться? — выпалил он по-французски. — В вашей великой армии совершенно забыли о чести и достоинстве офицера?
— А вы не рассчитывайте на снисхождение, месье, — неожиданно жёстко ответил Давыдов, приблизившись к пленному. — Вас захватили не для того, чтобы вы рассуждали о собственной чести. Вы должны отвечать на вопросы. И если ещё раз позволите себе усомниться в достоинстве русского офицера, то не ждите от меня особенной любезности.
Вот это уже было значительно лучше. Подполковник не принялся рассыпаться в извинениях перед французом, а вполне определённо объяснил его положение. Я даже немного воспрянул духом. Возможно, наш командир всё-таки понимал, что партизанская война требует несколько иных правил, чем обычное сражение между регулярными армиями.
Ну в иной же истории он действовал очень уверенно. Был прозван французами «Дьяволом». И я сомневаюсь, что без допросов французов можно удачно партизанить. Вот только явно же затираются такие эпизоды, чтобы не трещал по швам негласный Кодекс Чести.
— Ваше высокоблагородие, если будет на то ваша воля, я мог бы провести более обстоятельный допрос, — предложил я, когда француз снова замолчал.
Давыдов задумался. Несколько секунд он переводил взгляд с меня на майора, затем отрицательно покачал головой.
— Думаю, вы и ваши люди уже сослужили добрую службу, фельдфебель, — произнёс он. — Потому освобождаю вас от работ по устройству лагеря. Можете отдыхать. А пленным займёмся сами.
Спорить я не стал. Только пожал плечами, хотя решение мне совершенно не понравилось. Впрочем, мои люди действительно заслужили отдых. Мы провели немало часов в движении, ползали по мокрой траве, дрались, отстреливались, а затем тащили пленного через лес. И если бы Давыдов сам не разрешил отдыхать, я намеревался просить об этом. Хотя бы пару часов сна, после которых можно и топором помахать. Работа на свежем воздухе, между прочим, неплохая тренировка.
— Ефим, Карп, — обратился я к своим бойцам, когда мы отошли от командира. — Присмотрите за французским майором. Не спускайте с него глаз. Если попытается удрать, в общем, он ни при каких обстоятельствах не должен выбраться из леса. Даже если его и отпустят. Задача понятна.
Оба кивнули. Ефим при этом недовольно покосился на пленного, словно тот уже успел причинить ему личную неприятность. Я ещё раз проверил, как устроились остальные, убедился, что оружие и лошади в порядке, и направился к своей телеге. Хотелось только одного — лечь, закрыть глаза и хотя бы ненадолго перестать думать о войне.
— Платон Афанасьевич… Платон Афанасьевич, просыпайтесь! — кто-то настойчиво тряс меня за плечо, не позволяя окончательно провалиться обратно в сон. — Господин подполковник на совет кличет. Велено немедля явиться.
Ну вот… не дадут человеку выспаться. Только выгнал, казалось, что всех комаров, закрылся тканью и дал храпака, как уже зовут. Служба-с.
Глава 17
Западнее Смоленска.
5 августа 1812 года
Я с трудом открыл глаза. Надо мной склонился один из егерей последнего пополнения. Усатый, крепкий, с лицом, удивительно напоминавшим погибшего Захара. Толковый, между прочим, боец, вполне способный со временем заменить опытного товарища. Вот только имя его я никак не мог вспомнить. Неприятная особенность командования большим количеством людей: всех нужно знать, а память упорно отказывается работать с необходимой скоростью.
Я поднялся, выбрался из телеги и невольно вдохнул полной грудью. Пока спал, прошёл дождь. Лес наполнился ароматами мокрой хвои, прелой листвы, сырой земли и каких-то пряных трав. С ветвей ещё падали крупные капли, а между деревьями тянулись тонкие полосы тумана. Воздух казался настолько свежим, что я невольно подумал: будь у меня насморк или больное горло, такая природная ингаляция наверняка пошла бы на пользу. Хотя, конечно, лечить простуду сыростью — удовольствие сомнительное.
Совещание ещё не началось, но офицеры уже собирались возле большого навеса. Между деревьями натянули плотную шерстяную ткань размером приблизительно четыре на семь метров, под которой установили длинный стол. Его сбили из грубо отёсанных брёвен, даже не досок, однако конструкция получилась основательной. И ведь всего за несколько часов! Здесь почти каждый второй солдат мог не слишком хорошо обращаться с оружием, зато с топором, пилой и ножом для работы по дереву управлялся так, словно родился с ними в руках.
— Платон, побратушка, лихой ты человек! — окликнул меня есаул Авсей, заметив моё приближение.
Он даже сделал несколько шагов навстречу, широко улыбаясь в усы. Похоже, известие о захвате французского майора уже обошло весь лагерь.
— И я рад тебя видеть, казак, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Рыло-то когда тебе чистить буду? Или забыл о нашем споре?
— Всё не дождёшься! — рассмеялся Авсей, довольно хлопнув меня по плечу. — Я сам жду не дождусь, когда кулаки о тебя почешу. А то выискался, понимаешь, лихой да быстрый. Только быстрее казака только ветер!
Не знаешь ты о сверхзвуковых самолётах и ракетах!
Последние слова он произнёс заговорщически, наклонившись к самому моему уху. И правильно сделал. Услышь подобное кто-нибудь из гусар, и у есаула немедленно появились бы новые противники. А уж спор о том, кто лучше владеет конём и саблей, мог затянуться до следующего утра, особенно если под рукой окажется вино.
Остальные собиравшиеся на совет смотрели на меня с различным выражением лиц. Кто-то одобрительно кивал, кто-то разглядывал с любопытством, а некоторые откровенно недолюбливали. Наверное, считали выскочкой.
Что ж, их мнение меня интересовало мало. Я прекрасно понимал, что, если стану действовать пассивно, ничем не выделяясь среди остальных, то так и останусь фельдфебелем. А мне требовалось совсем другое. Не только ради собственного самолюбия, но и потому, что без офицерского чина возможности влиять на происходящее оставались весьма ограниченными.
Пусть завидуют, если хочется. Главное, чтобы Давыдов оценил мои действия и составил необходимые бумаги по итогам рейда. Причём желательно, чтобы фамилия Белявин встречалась в них как можно чаще. Без этого никакие подвиги не помогут. В нынешней армии можно совершить десяток геройских поступков, но если о них не доложат начальству, то для начальства их словно и не существовало.
Давыдов появился хмурый, как осенняя туча. Быстро оглядел собравшихся, махнул рукой, разрешая садиться, и сам опустился на грубо сколоченную скамью. Все взгляды немедленно обратились к нему. Видеть этого импульсивного, постоянно находившегося в движении человека настолько мрачным было непривычно. Даже Авсей перестал улыбаться и поправил пояс, приготовившись слушать.
— Белявин, тебе и твоим егерям благодарность, — начал подполковник, однако произнёс это таким тоном, словно собирался объявить взыскание. — Ну надо же вам было такого французского петуха притащить! Нет бы какую курицу поймать. Ничего говорить не желает, только о своём достоинстве толкует. Но ничего… Скажет. Я его солёной кашей накормил, а воды приказал не давать. Но если и того мало будет… заговорит. Знает он, чёрт длинный, многое.
Экий злодей-садист! Впрочем… и такой метод может быть действенным.
Я позволил себе выразительный взгляд. Дескать, предупреждал ведь. Однако вслух ничего не сказал. Давыдов заметил мою реакцию, недовольно повёл бровью, но продолжил.
— Завтра нам предстоит решить, как начать собственную боевую историю, — произнёс он, положив ладони на стол. — А пока проверьте людей. Доложите, кто захворал, кто поранился, кому требуется помощь. Вот список караулов и время смены постов. Ознакомиться всем.
