Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 3

Я оглядел шатёр. В углу манерно, на краешке стула, с идеально ровной спиной, высоко поднятым подбородком сидел французский офицер. Знакомый мне. Мундир его выглядел куда лучше моего, хотя и на нём имелись следы недавних приключений. Держался француз так, словно находился не в плену, а на каком-нибудь светском приёме, где ему оказали недостаточно уважения.

Тут же полилась вражеская речь с уст русского генерала.

— Вот, месье, тот самый солдат, который пленил вас. И смею заметить, что он не прирождённый офицер, хотя в том вы правы, что весьма отличается от иных, — сказал генерал.

Наш капитан чуть было не рассмеялся. Стоял по правую руку от генерала, и мне даже показалось, что он то ли кивнул, то ли даже игриво подмигнул мне.

— Я дал вам слово, что не буду бежать, и прошу вернуть мне мою саблю, — сказал француз.

Конечно, общение шло на французском языке, и я улавливал уже все тонкости сказанного, что не могло не радовать. В целом, как мне кажется, в этом времени я более восприимчив к наукам и крайне быстро способен учиться, чем в прошлом. Возможно, повлияло моё молодое тело.

Ну, я так думаю, что когда мой мозг убрал ненужную сейчас информацию о всех этих гаджетах, ворохе новостей, куче всего того сопутствующего каждому человеку из будущего, где мозг человека забит чаще не знаниями, а бог весть чем, условно освободилось оперативное пространство в моей памяти для того, чтобы туда загружать какие-то новые знания. И делается это исключительно быстро.

— Фельдфебель Белявин, конечно, это не совсем по чину, но готовы ли вы отдать личное оружие пленённому французскому офицеру? — явно ведь издевался генерал.

Скорее не надо мной, а над французом насмехался.

— Никак нет, ваше превосходительство, если на то не будет воли вашей, — ответил я.

Ответил так, как от меня и ожидали. Генерал развёл руками, словно хотел показать французу, что ничего поделать не может, а уже через минуту офицера увели. Тот уходил с высоко поднятой головой, хотя по выражению лица было понятно, насколько ему неприятен подобный исход разговора.

Генерал встал, подошёл ко мне, обнял. Это о многом говорит. Не побоялся замараться о мой нечищеный мундир.

Ну а я стоял разочарованный. Ведь та награда, которая была столь мной ожидаема, для которой я бежал под французскими пулями за знаменем, для которой я пленил этого самого офицера и сделал ещё очень многое для победы у Тишковки, она прозвучала… Меня назвали фельдфебелем.

Я всё ещё не офицер. Да что ж это за мир такой и такие люди! Что нужно сделать, чтобы перестать вынужденно гнуть спину перед дворянами? Наполеона изловить? Так я подумаю и об этом.

Настроение испортилось окончательно. Хотя я и понимал, что слова о наградах ещё не были произнесены.

Глава 2

Восточнее Могилёва. На Старосмоленской дороге.

25 июля 1812 года.

Повышение на чин? Вот серьёзно? За столько подвигов всего лишь я получаю фельдфебеля? Где моё офицерство?

Я постарался не показывать своего огорчения и разочарования. Просто обида, дай я ей выплеснуться, ничего хорошего не дала бы, только негатив.

Хотя наверняка на моём уставшем лице, то есть только немного преобразившемся в шатре генерала, можно было прочитать столько эмоций, что там нашлось бы место абсолютно всему, чаще всего не самому хорошему.

Усталость, отрешённость, желание послать всех к чёртовой матери и упасть на ту небольшую походную кровать, которая стояла за ширмой в шатре генерала — вот предел мечтаний. Наверное, мягенько там, уютно, может, постельное бельё чистое. Я даже задержал взгляд на этой ширме, прекрасно понимая, что ещё немного — и начну завидовать генеральскому слуге, который наверняка имеет возможность хотя бы иногда нормально высыпаться. Поспать на кровати генерала, пока тот на службе. Впрочем, может у Степана, знакомого мне слуги, и свое спальное место не хуже.

От этих мыслей захотелось завыть, как волк на полную луну.

— Вижу, что устал. Не по уставу сие, но садись в моём присутствии, а то ещё и упадёшь. А мне такие унтер-офицеры нужны живыми и бодрыми, — сказал генерал, а капитан показал рукой на скамейку слева от меня. — Твои хитрости, братец, и твоего отряда, добрую службу сослужили русскому оружию. Ты не поймёшь, о чём я, коли не услышишь, что два полковника, один майор и ещё немало других офицеров взорвались на тех бочках с порохом, которые ты оставлял. Это не считая солдат.

Генерал посмотрел на капитана, по всей видимости предоставляя тому возможность продолжать.

— Ранение маршала Мюрата, — начал капитан, посмотрел на генерала…

— А вы не сомневайтесь, что фельдфебель понимает, о чём мы сейчас говорим. Словно бы с офицером общение ведём, — сказал Вистицкий.

«Так какого же ляда я не офицер?» — чуть не вырвалось из меня.

— Так вот, этими ухищрениями корпус Мюрата был задержан. Узнав о том, сбавил ход и маршал Даву. Так что мы выиграли некоторое время. А время для нас нынче очень дорого, — сказал капитан.

Я слушал, стараясь не показать, насколько приятно было узнать, что все наши старания действительно принесли пользу. Ведь одно дело самому предполагать, что задержал неприятеля, и совершенно другое — услышать подтверждение от людей, которые располагают сведениями о передвижении целых корпусов. Получалось, что не зря мы рисковали, не зря возились с порохом, деревьями и прочими неприятными для французов сюрпризами.

— Ну, по всей видимости, вы нынче написать обстоятельные реляции не способны. Посему приказываю вам отдохнуть. Эту ночь мы будем стоять здесь, на месте. Французы не идут следом, считают своих убитых. А ещё… Выспитесь, после оного всё на словах расскажете. Лесной пожар — ваших рук дело?

— Так точно, наших. С разумением того, что это может быть губительно для тех имений, кои располагались у Тишковки и Салтановки, я принял такое решение. Оно способно на день, может, и на два остановить продвижение Мюрата, а также и корпус Даву, который должен был к этим местам подойти, будет вынужден либо искать другую дорогу и обходить пожар, от которого не столько огонь будет губителен для неприятеля, сколько дым…

— Стратег, — восхищённо, но явно не без юмора сказал генерал. — Но ты, братец, всё же отдохни, краше в гроб кладут. Вот выспишься, придёшь ко мне, а нет — так сопровождать будешь на переходе и рассказывать всё обстоятельно. Ещё и о том, как можно бить далёкого врага, и что это за пуля у тебя.

— Ваше превосходительство, могу ли я узнать, будут ли какие награды для товарищей моих? — спросил я.

Но это был ещё и намёк на то, что было бы неплохо наградить и меня. Существеннее.

Генерал усмехнулся, посмотрел на капитана, мол, ну сейчас я ему столько дам, так порадую…

А потом взял мешочек, внутри которого что-то звенело, и передал его мне.

— Вот, братец, тридцать рублей. Не припомню я, чтобы награды были такими великими. И это тебе. Дал бы Орден солдатский, но он есть у тебя. Орлам, которые были с тобой… Да всему отряду по семь рублей на брата выбил у командующего, князя Багратиона. Так что, коли случится в церкви за здравие моё, можете свечки ставить.

— Премного благодарны, — сказал я и не мог скрыть разочарования.

— Десять орденов ещё. Сами выберете кому, — поспешил добавить генерал, явно понимая, что для солдата заоблачная сумма в тридцать рублей меня нисколько не вдохновила и не порадовала.

А он-то думал, что облагодетельствовал. Может, напрямую сказать, что… А что со мной станет, если скажу?

Я посмотрел на мешочек. Тридцать рублей — деньги, особенно в серебре, конечно, большие. Для обычного солдата так вообще целое состояние, на которое можно многое себе позволить. И товарищам по семь рублей, тоже неплохо. Только ведь не за деньгами я гонялся под французскими пулями. Мне нужно было совсем другое, и генерал, кажется, совершенно не понимал, что именно.

— Ваше превосходительство, так что нужно ещё мне сотворить, какие подвиги, чтобы офицерство заполучить? Грамоте обучен, на французском изъясняюсь свободно… — сказал, как в омут ледяной окунулся.