Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 2
Даже по самой убедительной просьбе Наполеон не уйдёт из России, если его отсюда силком не прогнать. А лучше так его всего и упокоить тут же. Хотя бог его знает, как дальше повернётся история, если Наполеона из России не выпустить. Что-то мне подсказывает, что европейские страны не особо будут довольны резким усилением России, которое неизбежно случится, когда мы одержим победу над супостатом.
— Старший унтер-офицер Белявин! Сколько звать я тебя буду? Это же ты? — раздражённый голос неподалёку от себя я услышал не сразу, задумавшись.
Спать хотелось неимоверно, поэтому говорить о какой-либо усидчивости и о том, что мне вообще есть дело хоть до кого-нибудь, даже до этого офицерика, который искал меня, не приходилось. У меня тут, между прочим, дела амурные. Которыми, как я думаю, когда «переключаюсь» на человека взрослого, прикрываю и усталость, и переживания от потерь.
Я взглянул на костёр, вокруг которого продолжали сидеть столь разные по своему статусу люди, но объединённые войной. И поэтому даже сословная система давала сбой. Хотелось бы с ними посидеть, но действительно сесть я уже не мог. Только если лечь.
Ну вот если я только лягу на живот или на бок, то, уверен, тут же глаза сомкнутся и я бы их не размыкал ещё пару дней. Так выспаться хотелось, как никогда в обеих жизнях. Даже стоять было трудно, ноги словно налились свинцом, а от дыма костров и общего лагерного шума начинала болеть голова.
— Унтер-офицер! Ты Белявин? — голос рядом не унимался.
— Ваше благородие, я Белявин, — спокойно и нисколько не по уставу ответил я.
— Слыхал я, что вам не хватает шпицрутенов по спине, тебе и всему вашему егерскому отряду. Такое только на войне и возможно, чтобы солдаты были без офицерского надзору. Распоясались вы, — пробурчал он, чем окончательно сложил моё мнение по отношению к этому персонажу.
Невысокого роста, мундир непонятный, по крайней мере точно не такой, как у подразделений, которые я знаю. Штабной. Раньше я его не видел, наверное, капитан прислал. Держался этот господин с таким чувством собственного превосходства, словно уже одно его появление должно было заставить всех окружающих вытянуться по струнке. И ведь, возможно, в другое время я бы именно так и поступил. Но только не сейчас, когда едва соображал от усталости.
Хотя моё воспалённое воображение вдруг зависло на некоторое время. Я подумал: а если передо мной шпион? Мало ли, может быть, я уже так заинтересовал французское командование, что они каким-то образом дали наводку своим шпионам убрать меня или вовсе схватить и привести в ставку Наполеона.
Но подобную глупость, а глупостью она была скорее из-за того, что исполнителя подобрали крайне нелепого, я быстро отбросил. Такой персонажик никак не мог быть не то что порядочным и деятельным офицером русской армии, уж тем более шпионом. Тут особые нужны качества.
Так что я спокойно пошёл, при этом предупредив проходящего мимо Игната, что меня вызвали в квартирмейстерство.
— Пусть бог поможет тебе и нам, Платон. Ждать будем в нетерпении, что же там нам уготовано за подвиги наши, — ответил он и зашагал дальше.
Наши? Да он ушёл с половины боя.
Направлялся этот товарищ к костру. И всё бы ничего…
Я обернулся к Аглае, хотел спросить её о том, видела ли она Игната и занималась ли его ранением ноги, но встретился только с недоумённым и крайне раздражённым взглядом посыльного, готового, наверное, даже попробовать меня толкнуть вперёд, по направлению к штабу.
Так что во избежание эксцессов, за которые мог бы ответить не только я, но и отхватить этот самый офицер, уважения к которому у меня не было ни на грош, а усталости было столько, что стирались какие-либо грани, я, посмотрев на коня, не решился вновь сесть в седло, а пошёл пешком. А вот посыльный гарцевал на кобыле рядышком, с чувством превосходства. Копыта лошади глухо стучали по вытоптанной земле, из-под ног поднималась пыль, смешиваясь с дымом многочисленных костров.
Как же не хотелось думать плохо об Игнате. Потомственный егерь, с которым мы прошли уже достаточно много: и выход из окружения, и бой под Бобруйском… Нет, я видел, что рана была, что кровь залила штанину. Но если это была всего лишь царапина… С которой можно было воевать…
Понятия «самострел» в этом времени не было, в себя не стреляли. Показаться больным тоже было крайне глупо, потому как просто никто лечить бы не стал какого-то простого солдата. Лазаретов мало, врачей крайне не хватает, чтобы ещё какие-то простуды или другие выдуманные болезни выискивать. Но само понятие, что если в бою легко ранило, то это уже повезло, потому как имеешь полное право покинуть сражение и не быть убитым, а всего лишь отделаться царапиной или даже проникающим, но в руку, — такое отношение среди некоторых было.
И вот теперь мне очень хотелось понять, не оказался ли Игнат из числа подобных счастливчиков. С одной стороны, имел полное право отправиться к медикам — ранение было, хотя явно незначительное, с другой — оставил товарищей в тот момент, когда каждый человек был на счету. Но обвинять его без оснований я не собирался. Нужно сначала поговорить с Аглаей, узнать, что именно случилось с его ногой, а потом уже делать выводы.
Как говорится в сказке, долго ли, коротко ли, но, скорее всего, всё же долго, переплетая ватными, уставшими ногами, видя перед собой уже не людей, а размытые силуэты, не серые палатки, а чуть ли не белоснежные облака, засыпая в буквальном смысле на ходу, мы дошли до шатра квартирмейстерства.
Я только в мыслях попробовал произнести это слово в таком своём далеко не лучшем состоянии, и первое, что мне захотелось предложить из прогрессорства этим людям, — изменить наконец сложное слово на вполне простое: штаб. Коротко, понятно и язык ломать не требуется. Особенно когда этот самый язык, кажется, уже тоже хочет спать.
Меня в буквальном смысле оставили, чуть ли не прислонили к опоре шатра, как вещь, у самого входа. И сколько я так простоял, даже понятия не имею. Мне казалось, что я всё-таки вздремнул. Вокруг ходили люди, слышались голоса, кто-то отдавал распоряжения, шелестели бумаги, но всё это воспринималось словно сквозь толстую ватную подушку.
Наверное, последние ресурсы организма были мной израсходованы, когда я сконцентрировался и заставил себя активно действовать сегодня утром и на дороге, когда мы уходили от французов. А как только увидел родные шатры, родные лица людей, то даже внутренних резервов в моём организме оказалось недостаточно для того, чтобы показаться в бодром виде, а не в таком неприглядном, в каком я сейчас являюсь.
— Давай сюда этого богатыря! — услышал я бодрый и радостный знакомый голос.
Генеральский, между прочим. А я в таком растрёпанном, грязном, неумытом, уставшем виде.
Сделал шаг, оказался внутри шатра.
— Эко, братец, вид у тебя недобрый. Так капитан тебя тут расхваливал? С чего же так к генералу являешься? — Голос звучал не осуждающе, а скорее весело и задорно.
— Прошу не винить меня, ваше превосходительство. Три дня без сна, тяжкая работа… — сказал я, стараясь хоть немного думать, но получалось с трудом.
— Работа, — зацепился за слово генерал. — У всех служба, а у тебя работа. И впредь, если являешься предо мной, чтобы был чистым и опрятным.
Он повернулся к пухлому мужику, которого вроде бы я когда-то видел. По-моему, это один из тех комиссариатов, кто приходил ещё в Бобруйске к нам и требовал сдать все трофеи. Сейчас этот господин стоял несколько в стороне, с таким выражением лица, будто очень хотел оказаться где-нибудь подальше отсюда.
— Найдите всем солдатам его отряда новые егерские мундиры. Где хотите, там и ищите! — уже не весело, а жёстко, так что нетрудно было догадаться, что только что этот интендант получал серьёзную выволочку, сказал генерал Вистицкий.
Генеральские слова про неопрятность заставили всё же меня несколько взбодриться, и, как мне кажется, я немного выпрямился, а взгляд мой должен был стать более осмысленным.
