Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 29

Конечно, без сноровки и здесь не обойтись, но разница ощущалась весьма заметная.

К слову, два мальчишки, которые жили при кузнице и, как я теперь был уверен, составляли семью Кузьмы, научились заряжать оружие новыми пулями едва ли не лучше некоторых взрослых егерей.

— Поручик Линар, фельдфебель Белявин… Фельдфебель… э…— начал капитан, но неожиданно замялся. — Потапыч…

Имя и отчество моего наставника он, похоже, напрочь забыл. Все забывают.

А ведь Потапыч был для меня человеком особенным. И наставником, и своеобразным приёмным отцом в этой новой жизни. Поэтому слышать, как капитан не может вспомнить даже его настоящего имени, было неприятно.

— Вы подойдите ко мне. Остальным приступить к занятиям согласно установленному распорядку! — распорядился Вержбицкий.

Линар тут же начал отдавать команды, отправляя людей на учения.

А по существу — просто с глаз долой. Чтобы не мозолили глаза высокому начальству. Хотя лично я капитана высоким начальством не считал ни в прямом, ни в переносном смысле.

— Подполковника Дениса Васильевича Давыдова в эти минуты принимает сам главнокомандующий, Михаил Богданович Барклай-де-Толли, — сообщил капитан, когда мы остались небольшой группой. — Однако мне уже поручено определить людей, которые помогут ахтырским гусарам под командованием Давыдова действовать на землях, занятых неприятелем.

Ну вот и всё стало понятно. Это мы.

На самом деле я не сказать чтобы особенно стремился попасть в партизанский отряд. Да, понимал, что там будет больше свободы, что многие решения придётся принимать самостоятельно, без постоянной оглядки на командование.

Но, если положить руку на сердце, примерно так я действовал и сейчас. И при квартирмейстерстве была вольница.

Мнение Линара, к примеру, я учитывал, однако порой почти демонстративно игнорировал. Может быть, потому, что с Карлом Иеронимом у нас продолжали складываться отношения, похожие на дружеские. А может, из-за того, что он чувствовал свою вину передо мной, хотя я и уверял его, что давно простил историю с захваченным неприятельским знаменем.

Тогда он приписал себе заслугу, которая принадлежала мне, и благодаря этому не только восстановил положение, но и получил повышение.

«А как там моя докладная записка по действиям малых групп?» — чуть было не задал я вопрос капитану.

А задать-то нужно. Но не в присутствии других все же.

— Я знаю, братцы, — неожиданно заговорил капитан уже совсем другим тоном.

Он опустился на наскоро сколоченную скамью, а на другую указал нам, предлагая тоже присесть. Впервые за всё время разговаривал не с позиции начальника, а почти по-человечески.

— Знаю, что немногие из вас хорошо держатся в седле. А это одно из главных условий предстоящего дела. Поэтому не весь отряд отправится. Только половина. Шестьдесят егерей. И все они должны хотя бы сносно ездить верхом. Уверен, что справитесь. И кони у вас есть…

— Ваше высокоблагородие, — опередив Линара, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать, я подался вперёд. — Выходит, сам отряд при квартирмейстерской части остаётся? И какие сроки нам определены? Сколько предстоит действовать в неприятельском тылу? И то НАШИ кони.

— Я уже перестал удивляться тебе, Белявин, — ответил капитан. — И, признаться, весьма доволен тем, что на некоторое время ты покинешь меня. Твое имя станет реже звучать у меня в голове, а я смогу заняться делами, которые почти запустил из-за постоянного общения с тобой.

Ох, как хотелось сказать капитану, что это самое общение оказалось для него исключительно выгодным!

Но разве я не понимал, что мои бумаги, написанные вполне грамотно, с обоснованиями и расчётами, которые в нынешнем времени могли выполнить разве что люди со специальным военным образованием, уже принесли ему немалую пользу?

Поражался собственному альтруизму. Прямо бессребреник какой-то!

Хотя в наличии у меня уже имелось около двухсот пятидесяти рублей серебром, а может, и больше. Точно подсчитать не получалось, поскольку соотношение стоимости золотых и серебряных монет даже Емельян определял приблизительно.

— Много говорить не будем, — продолжил Вержбицкий. — В кратчайший срок вам надлежит отправиться в расположение ахтырцев и примкнуть к отряду подполковника Давыдова.

— Прошу простить, ваше высокоблагородие, — снова вмешался я. — Мы вольны сами решать, кто останется здесь, а кто отправится?

Капитан посмотрел на меня, затем на Линара и коротко кивнул.

— Определите сами. Но чтобы шестьдесят человек были готовы к выступлению. И не вздумайте отправить со мной жалобы на то, что вам недодали лошадей или снаряжения.

На этом разговор закончился.

Вержбицкий поднялся, направился к своему коню, которого держал под уздцы солдат, довольно ловко вскочил в седло и умчался.

— Ваше высокоблагородие! — позвал я капитана, быстрым шагом к нему приближаясь.

Он так скривился, будто бы одновременно жевал и лимон и самый острый в мире перец.

— Что еще? Ты начинаешь злоупотреблять моим расположением, — сказал Вержбицкий.

— Как мой доклад? Ну или… трактат? — спросил я.

Капитан замялся… Глаза его забегали. Он был пойман врасплох этим вопросом.

— Вы… ты же разумен. Не может фельдфебель такое написать, — и явно злясь и растерявшись, говорил он.

И что? Спросить ли напрямую, а не присвоил ли капитан себе мою работу? Я за Отечество радею — это да — вот только и человек… Такой, что стремится ступить на новую ступеньку лестницы, чуть, но возвысится. Как быть? Вызвать гнев на себя и ничего не добиться?

— Ваше высокоблагородие, так это же мы с вами… под вашим чутким и неусыпным начальством. Еще и проводили испытания написанному… — сказал я, решив, что такая формулировка — хоть что-то для меня.

— Отправить тебя в рейд — правильное решение, — сказал он и пришпорил коня, удаляясь.

— И чтобы я там сдохнул, дабы не сметь говорить очевидное в поисках твоей чести и совести, — сказал я ему вслед, но моих слов он не услышал.

Твою же дивизию… Идти что ли напрямую нужно к генералу? Да, чтобы и оттуда быть посланным. И не хочется грешить на это славное, даже героическое время, и… не сил этого не делать.

Ничего… меня еще слушать Давыдов будет. Главное, чтобы иметь возможность с ним говорить. А для этого нужно быть командиром того отряда егерей, что отправляется партизанить. И кто стоит на моем пути?

— Господин поручик, — тут же обратился я к Линару, как отъехал капитан.

Он все еще стоял рядом с Потапычем и задумчивым взглядом провожал глазами Вержбитского.

Я понимал, что и этот разговор предстоит непростой. И лучше начинать его сейчас, пока Карл Иероним не успел хорошенько обдумать ситуацию и приготовить множество доводов против того, что я собирался предложить.

— Платон Афанасьевич, если вы намерены просить меня остаться здесь с остальной частью отряда и заниматься подготовкой новобранцев, которых нам непременно пришлют из квартирмейстерской части, то знайте: это противоречит моим намерениям, — сразу заявил поручик.

Вот же… умен бывший корнет.

Потапыч перевёл взгляд с меня на Линара, затем снова посмотрел на меня. Старик молчал. Словно бы судья, который приготовился молча слушать прения сторон.

— Прошу простить, господин поручик, но я знаю, что вы человек долга и чести… — начал я, весьма недвусмысленно намекая на известные обстоятельства.

Он мне должен! И сейчас как раз наступил момент, когда этот долг можно было напомнить.

Мы смотрели друг другу в глаза с такой серьёзностью, какой, наверное, нечасто отличались молодые люди нашего возраста. Причём это была проверка не столько наших отношений, сколько способности каждого поступиться собственными желаниями ради общего дела.

— Значит, ты хочешь возглавить ту часть отряда, которая будет действовать вместе с Давыдовым? — наконец спросил Линар. — Но подполковник всё равно не предоставит тебе столько свободы, сколько ты имеешь при моём командовании.