Пол с Терауры (СИ), стр. 5

Пол изучал её так, как изучают большое опасное животное: с уважением, и на расстоянии, а потом ближе, и потом ещё ближе.

Томас ничему не научил его о рыбалке — Томас вообще не учил; Томаса не было. Пол учился, глядя на сына Петерсона, и на собственных неудачах, которых было много и которые были поучительны. Он научился читать воду: шов, где быстрое встречалось с медленным, где рыба ждала, пока еда сама придёт к ней, бережа силы, как делают мудрые существа. Он научился терпению лески — поставить её и уйти, дать реке сделать работу. Он научился чистить рыбу тремя разрезами, быстро и чисто, потому что медленный разрез был жестокостью, а жестокость была долгом.

К семи годам он мог прокормить себя сам. Не хорошо, не всегда — но мог, и это знание сидело в нём, как второй позвоночник: что бы ни случилось в том доме, река меня прокормит.

За рекой стояла гора.

Она заполняла восточное небо от самого берега — серый камень, тёмный лес у подножия, снежные поля выше, которые никогда не таяли полностью, даже в разгар лета. Пол никогда не переходил реку. Никто не переходил реку; на том берегу не было ничего, кроме горы, а гора была землёй обследований компании, отмеченной на картах номером и словом неосвоенная. Река была слишком быстрой, чтобы её переплыть, слишком глубокой, чтобы перейти вброд, а единственная старая лодка в Миллбруке прогнила насквозь десять лет назад, и никто не построил другую, потому что никто не хотел туда идти.

Пол хотел пойти. Он хотел этого так, как хотят воздуха.

Он знал, с детской абсолютной уверенностью, что однажды поднимется на неё. Не сейчас — река запрещала сейчас. Но зимой, когда холод сожмёт всё и чёрная вода замедлится и затвердеет, когда лёд станет достаточно толстым, чтобы выдержать мальчика и собаку, — тогда. Он смотрел на гору сквозь осень так, как скряга смотрит на запертый сундук. Подожди, — говорил он ей. Я иду. Подожди зимы.

Анна брала его рыбу без благодарности. Такова была договорённость, невысказанная и абсолютная: что он поймал, то дом съел. Она отмеряла ему его долю с той же точностью, с какой отмеряла всё, и Чара получала головы и остатки, и Инкас получал то, что Пол подсовывал ему, когда Анна не смотрела, и никто не говорил молодец или спасибо, потому что в том доме благодарность была валютой, которую никто не чеканил.

Однажды — однажды — Пол принёс домой такой улов, что даже Анна остановилась: три большие, серебряные, как ножи, лежали на столе, ещё застывшие от речного холода. Он стоял там, семилетний, грудь полна этого, и ждал.

Анна посмотрела на рыбу. Посмотрела на него. Её глаза сделали подсчёт — и Пол, который учился читать этот подсчёт так, как читал воду, увидел точный миг, когда она решила, что похвала будет стоить дороже молчания. Похвала была разновидностью тепла. Тепло не входило в бюджет.

«Почисти их перед ужином, — сказала она и отвернулась».

Пол их почистил. Его руки знали три разреза. И пока он работал, в его голове начались голоса — тот спор, который он будет знать всю жизнь: она могла бы сказать одно слово, одно слово её бы не сломало против чего ты от неё хочешь, она тебе не — и третий голос, самый маленький и самый худший: может, если бы ты принёс четыре.

Он бросил потроха Чаре, которая поймала их в воздухе, и Инкас смотрел с крыши дровяного сарая своими мшисто-зелёными глазами, и Пол вдруг и полностью понял, что его животные никогда не будут делать этот подсчёт. Собака не взвешивает, сколько стоит любовь. Кошка не составляет бюджет тепла. Поэтому они были его народом, а дом им не был. Это было всё, и этого было достаточно, и этого было недостаточно, и оба сразу.

В ту ночь первый крепкий мороз посеребрил двор, и Пол стоял на берегу реки в темноте и смотрел через неё на гору, теперь белую до самых плеч, и почувствовал тягу, как руку на своей спине, — иди, иди — и ответил ей единственным способом, каким мог.

«Зима, — сказал он горе. — Подожди зимы».

Большая пришла в августе, в чёрном русле.

Пол поставил свои лески на рассвете, и к полудню одна из них запела — палка согнулась вдвое, леска гудела натянутая. Он взял её обеими руками (двумя хорошими руками, тогда — он ещё не знал, что потеряет) и потянул, и река потянула назад, и десять минут они бились: мальчик против воды, мальчик против того, что жило в чёрной глубине.

Она вынырнула один раз — вспышка, серебряно-зелёная, огромная, длиннее его руки, — и у Пола перехватило дыхание, потому что это была не просто рыба. Это была та рыба. Та, о которой говорили старики. Та, что жила в русле и никогда не ловилась.

А потом леска лопнула. Палка отскочила назад. Вода сомкнулась, чёрная и равнодушная, как будто ничего не случилось.

Пол сидел на берегу, руки у него дрожали, и смеялся — смеялся, пока Чара не залаяла, пока Инкас не поднял голову со своего пня, пока смех не обернулся чем-то другим, чем-то яростным и светлым:

Она там, внизу. Она настоящая. И я её поймаю. Не сегодня. Но когда-нибудь.

Он уже тянулся к запасной леске, всё ещё смеясь, когда берег под ним подался.

Позже он никогда не был уверен, что случилось, — глина была скользкой, ботинки мокрыми, течение схватило его за щиколотку, — но вдруг река держала его, холод как молот, чёрная вода сомкнулась над его головой, и он был в ней, в быстрой холодной глубокой темноте, переворачиваясь, и мир был ревущей чернотой, и он подумал с абсурдной ясностью: вот что чувствует рыба. Это другая сторона лески.

Чара бросилась за ним. Без колебаний — серо-жёлтая стрела в чёрную воду. Она схватила зубами его пальто, и течение понесло их обоих, и Пол — захлёбываясь, замерзая, думая не так, не в реке, которую я люблю — вцепился пальцами в корень утонувшей берёзы на излучине и держался, и Чара держала его пальто, и вместе — собака и мальчик, народ из двоих — они выбрались на гальку, задыхаясь, дрожа, живые.

Они лежали на берегу час, слишком обессиленные, чтобы двигаться. Пришёл Инкас, осмотрел картину и сел Полу на грудь — все четыре килограмма сурового неодобрения. Глупо, — сказали зелёные глаза. Совершенно глупо.

«Знаю, — прошептал Пол. Зубы у него стучали. — Знаю».

Он пришёл домой мокрый и дрожащий, и Анна глянула один раз, и её лицо сделало подсчёт — Пол видел его, точную арифметику: мокрый, река, один, а если бы утонул, что скажут люди, разговоры — и она сказала: «Высушись. Простудишься до смерти, и что тогда с нами будет?»

Не ты не ушибся. Не слава Богу. Только: разговоры. Арифметика.

Пол высушился. Он сидел у печи, голова Чары лежала на его ногах, а вес Инкаса — на коленях, и он был жив — жив, слово светилось, — и река чуть его не забрала, и его собака вытащила его, и его мать переживала из-за соседей.

Река пыталась меня убить, — подумал он, — а я всё равно её люблю. Моя мать переживает из-за сплетен, а я —

Он не договорил. Но отложил это рядом со всем остальным: река честна. Она пытается утопить тебя в лицо. Люди делают это за твоей спиной.

В ту ночь ему приснилась большая — серебряно-зелёная, длиннее его руки, поворачивающаяся в чёрной глубине, — и во сне она посмотрела на него древним глазом и ничего не сказала, и Пол понял: некоторые вещи не ловятся. Некоторые вещи просто — знаешь, что они есть.

Он проснулся с горой в глазах — уже белой, сентябрьский снег, — и прошептал ей: «Зима. Подожди зимы».

Река в наводнение была богом, и Пол — в девять — поклонялся ей как положено: с благоговением, на расстоянии, с подношениями.

Подношением были камни. Он бросал их — плоские, пускать блины, когда вода была просто высокая; большие, для всплесков, когда она бушевала, — и река брала их без комментариев, как боги берут вещи. Твоё, — говорил всплеск. Теперь моё.

Он видел, как наводнение унесло дерево — целую берёзу, с корнями и всем, — и пронесло мимо, как игрушку. Он видел, как она перестроила берег за ночь, передвигая валуны размером с собак. И он понял, стоя под дождём, Чара прижалась к его ноге: вот как выглядит сила. Не совет. Не компания. Это. Вода, делающая то, что делает вода, ни у кого не спрашивая.