Пол с Терауры (СИ), стр. 30
Два — бесприютных, решил он и положил его назад — к сердцу. Мы — пойдём домой — вместе.
Это — сделка.
Это — всегда была — сделка.
Глава 19 — Что живёт наверху
Глубокая зима опустилась, как крышка.
Миллбрук в январе был задержанным дыханием: дым поднимался прямо, тропы-туннели сквозь снег, окна школьной комнаты светились жёлтым в сумерках. Пол двигался сквозь него так, как научился двигаться, — осторожно, тихо, незаметно. Его притворство было теперь совершенным: тишина, поздние ответы, наклон головы, хлебно-улыбчивая улыбка. Он носил его так, как другие люди носили пальто.
И они никогда не обнаруживали этого. Именно к этому он постоянно возвращался, переворачивал это, как выбор: они никогда не обнаруживают притворства. Он мог стоять среди выглаженных — Лида Харпер, теперь тихая; старый Коробов, который дважды забыл имя своей собаки; лавочник с его паузами — и быть тихим среди них, поздним среди них, наклонённым среди них, и они принимали его. Потому что я делаю то, что делают они, думал он. Я говорю на их языке. На языке выглаженных.
Но под притворством он был Пол — яростно, тайно Пол. Под ним он вёл списки. Под ним он наблюдал. Под ним он собирался подняться на гору.
Деревня той зимой была самой странной. Это были уже не просто паузы, не двойные переспрашивания. Это была — Пол искал слова — тонкость. Словно Миллбрук был рисунком, который кто-то медленно стирал. Люди двигались своими рутинами — лавка, школьная комната, совет — с совершенной правильностью и абсолютным отсутствием, как актёры, которые забыли пьесу, но помнили расстановку. Даже Петка — Пол наблюдал за другом с болезненной внимательностью — даже Петка теперь имел начала этого: паузу, однажды, посреди смеха, словно смеху надо было пройти долгий путь, чтобы до него добраться.
Это ускоряется, думал Пол, напуганный. Что бы это ни было — оно ускоряется.
Он спросил дневник — пошёл к сараю в глухую зиму, река теперь замёрзла по краям, металл тёплый за расшатанной доской — и перечитал последнюю дрожащую строку землемера: Оно не берёт тела. Оно берёт —
Самость, думал Пол в холодной полутьме сарая, с гудением металла в зубах. Оно берёт самость. Громкость. Споры. — человека. Оно оставляет тело выполнять рутины. Как дом, где никого нет дома, но свет всё ещё горит.
И тогда — мысль, вокруг которой он кружил год, та, которой никогда не мог вполне посмотреть в лицо: Томас. Анна. Они — были ли они когда-нибудь —
Того вечера за ужином он смотрел на них — Томас дома на три дня, молчаливый; Анна точная — и следил за признаками, и видел их, и не видел их, и вина и увиденное воевали в его груди, и никто не победил.
Это не имеет значения, сказал он себе наконец, в темноте, с теплом Чары, мурлыканьем Сут и серьёзными зелёными глазами Инкас в лунном свете. Выгладили ли их, или они всегда — были, это не имеет значения. Значение имеет гора. Значение имеет то, что наверху.
Потому что он видел это снова. Дважды той зимой, из сарая, в кристальные дни: фигуру на вершине. Длинную. Тёмную. С холодными огнями вдоль бока. Корабль — он был уверен в этом, как никогда ни в чём, — корабль, который сидел на верхушке горы, как птица сидит на камне. Ждал. Терпеливый, как камень.
И однажды — однажды, в сумерках, когда свет был красным на снегу, — он увидел это иначе. Не корабль. Что-то другое. Длинное, тёмное, ребристое — и его ум, ища слово, нашёл одно из старых историй, тех, что старый Петерсон рассказывал, когда выпьет: дракон.
Дракон на горе. Мысль была абсурдной и не уходила. Драконы были историями. Корабли были — тоже историями, пока он не увидел один. А что, если истории — это воспоминания? А что, если драконы всегда были кораблями, а мы просто — забыли слово?
Он никому не сказал. Нигде не записал. Но сохранил это, рядом со всем остальным: драконы.
Лёд становился толще. Каждое утро он проверял его шестом: края теперь твёрдые, русло сужалось. Чёрная вода — быстрая, холодная, глубокая, тёмная — сдавалась, день за днём, зиме. Скоро. Скоро он перейдёт.
Одним серым пополудни он стоял у сарая, Чара рядом, и смотрел на белую гору, и почувствовал тягу, как руку на спине — нет, как руки, словно вся гора наклонялась к нему, — и сказал вслух, кораблю, дракону, тому, что было там наверху:
«Я иду. Кто бы ты ни был — я иду посмотреть».
Гора ничего не сказала. Но гудение — слабое, из-за льда — держало свою единственную ноту. Терпеливо, как камень. Совсем без спешки.
Я тоже, сказал ей Пол. Больше нет. Я закончил со спешкой. Я приду, когда лёд будет держать, и не раньше, и ты можешь ждать — ты ждала так долго.
Ему было десять лет. Он собирался перейти реку. Он собирался подняться на гору. И ничто — ни выглаженные, ни шкуродёр, ни равнодушие отца, ни подсчёты матери — ничто его не остановит.
Среднезимнее собрание было великим представлением Миллбрука: вся деревня в общем зале, столы стонали, скрипка играла, все были — вместе. Пол пошёл, потому что не пойти — означало быть замеченным. Он носил своё притворство, как пальто, а Чара — собак приветствовали, даже здесь — лежала у его ног, его якорь к настоящему.
Он наблюдал. Он заносил в дело. Зал был полон выглаженных — Лида тихая, лавочник с паузами, старый Коробов моргал — все они проходили движения веселья с совершенной правильностью и абсолютным отсутствием. Это было как смотреть танец в исполнении сомнамбул.
И тогда — мать миссис Харпер, древняя, полуслепая, самый старый человек в Миллбруке — повернула свои молочные глаза прямо на Пола через стол и сказала голосом, как сухие листья:
«Мальчик. Ты видел это, правда?»
Зал стих. Или — Пол почувствовал, как он стих, хотя скрипка играла дальше. Каждое выглаженное лицо повернулось — не быстро, но вместе, как цветы поворачиваются к солнцу, — к нему.
Кровь Пола стала ледяной водой. Видел что? Огни? Корабль? Сглаживание? Его ум мчался — стена, дело, списки — и он сделал то, что упражнял тысячу раз за берёзами:
Он замер. Пропустил один такт — два такта — и наклонил голову, как наклонял свою старый Харпер, и улыбнулся хлебно-улыбчивой улыбкой.
«Что бы я мог увидеть, мэм?» — сказал он, поздно, мягко, пусто.
Старая женщина смотрела на него своими молочными глазами. Зал задержал дыхание. Чара — Чара медленно встала и прижалась к ноге Пола, шерсть на загривке наполовину поднята, готовая.
Тогда старая женщина улыбнулась — настоящей улыбкой, Пол был почти уверен, первой настоящей вещью, которую он видел за весь вечер, — и сказала: «Ничего, мальчик. Ничего. Ешь свой ужин».
Лица отвернулись — вместе, как цветы. Скрипка играла дальше. Момент прошёл.
Но Пол сидел с колотящимся сердцем и нетронутым ужином и понял: она знает. Старая — она не выглажена. Или — она выглажена иначе. Она ВИДИТ. И она только что — проверила меня.
И я прошёл. Притворство выдержало. Маска была совершенной.
Но она знала, что я её ношу.
Он ушёл рано — сослался на холод, на животных — и шёл домой сквозь снег, Чара прижата к его ноге, и голоса были дикими: что она имела в виду? Что она видела? Она — как я? Страж?
Он так и не узнал. Он видел её ещё раз, недели спустя, в лавке, — и она смотрела сквозь него, молочные глаза пустые, и он знал: чем бы она ни была той ночью — оно исчезло. Или прячется. Как я.
Но он сохранил это. Вопрос. Ты видел это, правда?
Да, ответил он, в темноте, никому. Да. И я увижу это ясно. Я поднимусь. И тогда — тогда у меня будет ответ для тебя, старая мать. Для всех нас.
Неделю спустя, из сарая, в кристальный день, он увидел вершину ясно — фигуру, длинную и тёмную, холодные огни — и на этот раз не сомневался. На этот раз он назвал это старым словом, словом из историй:
