Пол с Терауры (СИ), стр. 3
«Как там?» — прошептал Пол.
Томас молчал — стена, усталость. Потом ровно: «Холодно. Большие машины. Мужчины, которые не разговаривают».
Мужчины, которые не разговаривают. Пол вертел это годами. Как ты? Или — иначе?
Он представлял это — восточную станцию, за тайгой, где карты становились смутными: большие машины (братья Грома), мужчины в пальто компании, землю, которую ровняют, — делают плоской, делают полезной. Терраформирование. Формирование земли. Словно земля была — неправильной и нуждалась — в исправлении.
Восток горы, думал он. Восток станции. Они — близко? Томас — видит это? Огни?
Он спросил ещё раз — год спустя. Лицо Томаса закрылось, как дверь. «О станции не спрашивают, Пол».
Тишина, говорил Виктор. На восток от топливного пузыря.
Томас работает в тишине, понял Пол с холодной ясностью. Он — внутри неё. Каждую вахту. Неделями подряд.
Он — выглажен? Вопрос, который он никогда не задавал вслух. Или — сопротивляется? Как Виктор? Как — я?
Он смотрел на Томаса — стена, усталость, Хм — и не мог сказать. Это было хуже всего. Его собственный отец — нечитаемый.
Может быть, думал он, одиннадцатилетний, слыша, как Гром поднимается по восточной дороге, именно это станция и делает. Она не — выглаживает тебя. Она просто — утомляет тебя. Пока стена — не останется всем, что есть.
Я никогда туда не пойду, решил он. Не на станцию. Гора — да. Но не — их восток.
Мой восток — гора. Их восток — тишина.
Разные востоки, думал он яростно. Мой — живой.
Пол изучал руки Томаса — однажды, открыто — и читал их, как журнал.
Они были — большие. В шрамах. На левой не хватало половины ногтя (машина, годы назад). Мозоли — толстые, как кора. Въевшееся масло — навсегда, под кожей.
Эти руки — думал Пол, глядя, как они держат чашку чая (осторожно, как большие руки держат маленькие вещи), — строили — вещи. Двигали — землю. Ровняли — грунт.
Для — компании.
Он — представлял их — молодыми. До того. Они — держали его? (Выбор — палец — показал, не держал.) Они — подбрасывали его, играя? (Он — не мог — вспомнить.)
Тот толчок, думал он — холодно. Эти руки — толкнули меня. Сильно.
И — другая мысль — эти руки — — усталые.
Усталые — вот что это было. Не — жестокие. Усталые. Так, как — машины — устают. Так, как — Гром — уставал.
Он — машина, понял Пол — с ужасом, с жалостью. Станция — сделала его — ею.
Могут ли машины — вернуться? спрашивал он себя.
Чара — думал он — верит, что да. Она — ждёт его. Так, как она — ждёт — меня.
Я — тоже буду ждать, решил он — перемирие, терпение. Как — Чара.
Руки — он посмотрел на свои (одна хорошая, одна кривая) — могут — учиться. Новым — вещам.
Даже — усталые.
Может быть.
Глава 3 — Чара
Гости приехали в конце лета, когда Полу было шесть: семья трапперов, проходившая мимо, две повозки, дети с острыми глазами, которые смотрели на Пола так, как дети смотрят на что-то, о чём ещё не решили. Они стали лагерем на одну ночь на краю Миллбрука, а утром младший траппер подошёл к двери вместе с Анной, и за ним плелась собака, такая худая, что Пол мог сосчитать её рёбра сквозь её шерсть.
«Она бродячая, — сказал траппер. — Шла за повозками три дня. Нам ещё один рот не прокормить». Он посмотрел на Пола, стоявшего в дверях. «Мальчик хочет её — пусть берёт. Она ничья».
Глаза Анны сделали быстрый холодный подсчёт, который Пол учился читать, — сколько это будет стоить, как это будет выглядеть, — и сумма вышла в пользу собаки: мальчик с собакой — это обычно, респектабельно, неприметно. «Если будет кормить её сам», — сказала Анна.
Пол уже стоял на коленях. Собака шарахнулась от его руки, потом прижалась к ней, потом снова шарахнулась, словно доброта была языком, о котором она слышала, но которому никогда не училась. Она была серо-жёлтая, с одним надорванным ухом и глазами цвета речной воды.
«Чара», — сказал Пол. Это было имя его тайной звезды — уголька, который не гаснет. Оно подошло ей так, как подходят настоящие имена: сразу и словно ждало.
Он кормил её в тот первый вечер из своей миски, и Анна смотрела, и ничего не говорила, и Пол понял, что собака его — так же, как выбор был его: разрешённый, не вписанный ни в одну книгу и целиком его собственная ответственность.
Дети траппера смеялись над ним из-за имени. «Чара? Это не собачье имя». Пол ничего не сказал. Они уехали утром, и он никогда их больше не видел, и был рад, потому что ночью Чара прижала своё надорванное ухо к его колену и вздохнула во сне, а это стоило больше, чем все их острые взгляды.
Он изучал её так, как изучают реку: заходя в неё. Сначала она не брала еду из руки — её нужно было поставить, и давший должен был отойти, и только тогда она бросалась, ела, отступала. Прошёл месяц, прежде чем она стала есть, когда он смотрел. Два — прежде чем она стала спать, прижавшись спиной к его ноге. Он никогда её не торопил. Спешка, как он учился, была тем, что люди делали друг другу; животные заслуживали лучшего.
Правило о еде он узнал от старого Петерсона, который знал собак так, как другие мужчины знали древесину. «Рыба, мясо, кости, объедки, — сказал Петерсон, глядя, как Пол делит свой улов. — Никогда хлеба. Хлеб сидит в собачьем животе, как камень. Это человеческая еда. Собаки — не люди, мальчик: в этом их милость».
После этого Пол никогда не давал ей хлеба. Рыбьи головы, лучшие куски улова, куски мяса, которые Анна отмеряла с точностью писаря. Чара стала гладкой. Её рёбра исчезли под мышцами. Она бегала с ним по лесам, а в лесах была совершенно другим существом — не шарахающейся бродягой, а яркой стрелой радости, мчавшейся сквозь подлесок, плескавшейся в ручьях, оглядывавшейся на него лицом, смеющимся всем существом: давай, давай, мир наш.
Именно в лесах, той осенью, случилась утка.
Они спустились к краю реки, где вода медленно текла по гравию, и утка — молодая, глупенькая, отбившаяся от своей стаи — возилась у берега. Пол, которому было шесть и который поэтому верил, что хотеть что-то — то же самое, что мочь это сделать, решил её поймать. Он крался вперёд с бесконечной осторожностью, делая затейливые беззвучные жесты великого охотника, а Чара смотрела на него, наклонив голову, и когда он бросился — промахнулся, конечно, лицом в шесть сантиметров ледяной воды, — Чара взорвалась от восторга, прыгнула за ним, спугнула утку, с кряканьем взлетевшую в небо, а Пол катался по берегу, смеясь, мокрый до костей, а собака трясла на него воду и лизала ему лицо, словно говоря: ещё, ещё, сделай ещё раз.
Он никому не рассказал. В том доме радость была частной валютой. Но неделями потом, когда темнота наваливалась, он доставал утку и переворачивал её, и она сияла.
Серый полосатый кот пришёл той же осенью. Одним вечером Пол нашёл его на крыше дровяного сарая: он сидел и смотрел на двор с абсолютной неподвижностью, какой достигают только кошки, словно его там вырезали. Он был серый весь, с более тёмными полосами и глазами, как мокрый мох.
«Ты не наш», — сказал Пол.
Кот медленно моргнул, и Пол решил считать это согласием.
Он начал оставлять рыбьи головы на крыше дровяного сарая. Кот ел их с важной церемонией и ни разу не сказал спасибо, что Пол уважал. Он назвал его Инкас — словом, которое нашёл на обзорном знаке компании, INKAS-7, выбитом на металлической табличке у реки; Полу оно звучало как имя, которое занимается собственными делами. Инкас одобрил, или по крайней мере не возразил, а у кота это одно и то же.
Так что к зиме у Пола были собака и кот, и они были его, и дом всё ещё был тихий, и Томас всё ещё отсутствовал больше, чем был дома, и Анна всё ещё делала свои подсчёты. Но во дворе, в лесу, у реки — там Пол не был один. Там он был центром маленькой тёплой нации из трёх, и он — её король, и её слуга, и её друг.
