Пол с Терауры (СИ), стр. 12

Он никому не рассказывал. Не выдумывай себе историй. Предложение стало стеной в его голове, и он бился о неё, и она держалась, а вещи, которые он видел, складывались за ней, как снег у забора.

Чара тоже их видела. Он был уверен в этом. Она смотрела на вершину, вздыбив загривок, и скулила — тем острым одиночным скулёжем — и прижималась к его ноге. Собаки не выдумывают себе историй. У собак нет стены. Что Чара видела, Чара видела.

Инкас был другой. Инкас смотрел на гору своими мшисто-зелёными глазами, совершенно неподвижный, совершенно спокойный, — и Пол испытывал тревожное чувство, что кот совсем не боялся. Что кот что-то узнавал. Что с тем, что было там наверху, Инкас уже заключил свой мир, так, как кошки заключают мир со всем: решив, что это не его дело, разве что его.

Одним серым послеобедом Пол сделал то, что обходил неделями: спустился к кромке воды под сараем и встал так близко к горе, как позволяла река, и слушал.

Река была громкая — всегда громкая, быстрая и чёрная. Но под громкостью, или в ней, или за ней — он не мог бы сказать где — было ещё что-то. Гул. Низкий, такой низкий, что он почувствовал его зубами раньше, чем услышал, так, как чувствуешь далёкий двигатель. Это была не река. Река была хаосом; это был порядок — одна-единственная нота, удерживаемая, терпеливая, как камень.

Он стоял там, с гулом в зубах и горой в глазах, Чара крепко прижата к его ноге, и понял, без слов, так, как понимают животные: оно в горе. Что бы это ни было, оно в горе. И оно там уже давно, и оно не спешит, и оно знает, что я здесь.

Он побежал домой. Не помнил, как решил бежать. Чара бежала с ним, и Инкас — Инкас шёл, потому что Инкас никогда ни от чего не бежал, но шёл быстро.

Той ночью Пол лежал без сна и спорил сам с собой. Это была вода. Это был ветер. Это были твои зубы. Против: ты знаешь, что ты почувствовал. Против: знание — дело стены, а стена говорит: нет. Ему было восемь, и он лежал в темноте с гулом в памяти и горой в глазах, и почувствовал — впервые, полностью — одиночество единственного человека, который не спит в спящем мире.

Если бы я рассказал Петке — Петка засмеялся бы или, хуже, поверил бы и рассказал, и тогда деревня сделала бы свою арифметику. Если бы я рассказал Анне — подсчёт, не выдумывай историй. Если бы я рассказал Томасу — Томаса не было. Томаса всегда не было.

Он рассказал Чаре. Рассказал Инкасу. Шептал в надорванное ухо Чары и в темноту между ушами Инкаса, и Чара вздохнула, и Инкас мурлыкал, и на этом всё: его народ был оповещён, и его народ верил ему, и его народ не просил доказательств.

Снаружи река текла, чёрная и быстрая. Через неё гора стояла, серая и терпеливая. А где-то в горе, или под ней, или над ней — гул держал свою единственную ноту, терпеливый, как камень, совершенно не спеша.

Зима, сказал он ей. Подожди зимы. Я иду.

Пол картографировал гору так, как компания картографировала всё: с терпением, и с расстояния, и без разрешения.

Он делал это из дверей сарая, неделями: наброски углём на бересте, так, как он видел, что делают наброски землемеры. Тёмный лес у подножия. Серый камень, поднимающийся. Снежные поля. Вершина — всегда вершина, где блеск приходил и уходил. Он отмечал дни, когда видел вещи: 3 окт. — блеск, сумерки. 17 окт. — форма, ушла в облако. 2 нояб. — огни вдоль склона? неуверенно.

Чара одобряла картографирование. Сидела рядом с ним, глядя на гору с наполовину вздыбленным загривком, тихо скулила на записи, с которыми соглашалась. Инкас надзирал с крыши.

Именно во время картографирования он осмотрел сарай как следует — осмотрел по-настоящему, а не просто сидел в его дверях. Внутри была капсула времени: лежаки для бригады, которая так и не пришла, печь, которую никогда не топили, инструменты всё ещё в их промасленной бумаге. А на задней стене, пожелтевшая и закручивающаяся: карта обследований компании.

Пол снял её дрожащими руками. Она показывала восточные сетки — станцию, линии пилонов, квоты на лес. И гору. Отмеченную, как всё, номером: СЕТКА 9, МАРКЕР 12. Но под номером, карандашом, другой рукой — рукой землемера, Пол вдруг уверился, той же рукой, что и дневник, — были слова, полустёртые:

не бурите здесь

А под тем, ещё бледнее, символ: треугольник, а внутри него глаз. Или — Пол наклонил бересту — гора, а над ней что-то.

Его руки дрожали. Он скопировал карту на свою бересту — номер, предупреждение, символ — и повесил оригинал обратно точно так, как нашёл. Некоторые вещи не крадут. Некоторые вещи просто — несут.

В тот послеобед гул был сильнее, чем когда-либо. Он стоял у кромки воды, и гул поднимался сквозь подошвы его сапог, сквозь зубы, сквозь плохую руку — которая, невозможно, болела меньше, когда гул был сильный. Он стоял там, с предупреждением карты обследований в голове — не бурите здесь — и гулом в костях, и рассмеялся, коротко и резко, смехом, спугнувшим сойку с деревьев:

«Они знали. Двадцать лет назад они знали. Не бурите здесь. Не — будите его».

Будите его. Слова повисли в холодном воздухе. Оно спало? Гул был храпом? Корабль на вершине — был ли то корабль вообще, или то было —

Он остановился. Стена держалась. Но за ней снег складывался выше, и теперь у кучи была форма — длинная тёмная форма, с холодными огнями вдоль её склона.

Он шёл домой в сумерках, и тяга была рукой за его спиной, настойчивая, почти неотложная, и он ответил ей так, как отвечал всегда:

«Зима. Лёд. Я иду. Держись».

Гора — терпеливая, как камень — держалась.

В сарае был календарь — три года старый, закрученный по краям, — и Пол изучал его так, как изучал всё: как доказательство.

Он показывал место, которого Пол никогда не видел — город, может быть, или станцию: башни, огни, крошечные фигуры. Кто-то — один из бригады — отмечал дни: крестики карандашом, отсчёт к чему-то. Уехать? Ротация? Домой?

Пол пытался представить их — бригаду, которая построила сарай и никогда не вернулась. Молодые мужчины, наверное. Люди компании. Как Томас, но — моложе. Менее уставшие. Они сидели там, где сидел он. Они смотрели на гору — его гору — и чувствовали — что? Тягу? Гул? Или просто — работу?

Слышали ли они его? думал он, касаясь крестиков. Кто-то из них — останавливался посреди работы и слушал? Кто-то из них — поднимался туда?

Он никогда не узнает. Календарь был единственным доказательством, что они существовали, — он, печь и инициалы, вырезанные в дверном косяке: K.V. + A.S. = ? Кто-то любил кого-то, здесь, в этом сарае, лицом к горе.

K.V., думал Пол. Землемер был K. — K. что-то. Был ли это — он?

Он смотрел на инициалы, пока они не расплылись. Наверное, нет. K. — распространённая. Но —

Может, думал он с яростной тоской одиноких, может, он сидел здесь. Может, смотрел на гору и чувствовал то, что чувствую я. Может — я не первый. Может, я — следующий.

Мысль утешила его — абсурдно, полностью. Не первый. Следующий. Это означало, что дорога была — пройдена. Что кто-то шёл впереди. Что гул звал других.

И они не вернулись, сказал холодный голос. Бригада никогда не вернулась. Землемер перестал писать.

Но я вернусь, решил Пол яростно, касаясь крестиков. Я пойду. И я вернусь. И поставлю свои собственные крестики.

Он снял календарь — осторожно — и положил его к дневнику. Доказательство, сказал голос землемера. Чего? спросил его собственный. Того — что они были здесь. Что они — смотрели.

Что я не был первым, кто почувствовал тягу, думал он, засыпая той ночью. И я не буду последним.

Дорога идёт дальше. Она всегда шла. Я просто — теперь на ней.

Пол спал в сарае однажды — намеренно — когда ему было десять, и гул был его колыбельной.

Он сказал Анне, что он у Петки — ложь, гладкая, отработанная, — и пошёл в сарай с Чарой, со своим одеялом, с металлом в рубашке. Развёл маленький огонь в печи. Лёг на старый лежак — лежак бригады, лежак K.V., может быть, — и слушал.