Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 39
— Устал, конечно, — ответил советник, — но взялся за гуж не говори, что не дюж. Ты же знаешь, это моя работа. Не обижайся!
— А поговорить? — заговорщицки рассмеялась жена.
— Ну давай, — он обнял Альбину за талию.
— Объясни мне, пожалуйста, что здесь вообще происходит?
— Милая, есть вещи, о которых я не смогу тебе рассказать ни при каких обстоятельствах… Ради твоего же блага, — немного помолчав, добавил он.
— Ну разумеется, все ради моего блага… Ла-ла-ла… Костик, ты сам-то себе веришь? — Альбина решила вытащить из мужа максимум информации. Она не любила, когда ее используют втемную. — А то: сходи туда, скажи то, позвони тому, передай этому. Мне кажется, я имею право знать.
Советник расхохотался. За настойчивость и упрямство он любил жену еще больше.
— Ладно. Скажем так: о нападении на нашу квартиру стало известно третьим лицам, — вынужден был признаться он.
— А ты что, серьезно думал, что нигде не протечет? Столько народу было задействовано… Четыре страны! Было бы наивно надеяться, что все останется шито-крыто.
— Благодарю тебя за прямоту, милая, — ответил он, улыбаясь.
— Удивительно, что папа еще не знает. Вот сейчас был бы номер, — Альбина живо представила, как Арсений Дмитриевич объясняет им, как жить нельзя. — Костя, завтра ужин в посольстве, не забудь, пожалуйста. Папа на нас рассчитывает, да и перед министром будет неудобно, если мы не явимся. Такое обычно не прощают.
В дверь их гостиничного номера требовательно постучали. Советник с неохотой пошел открывать. Этот рабочий день он считал законченным. На пороге стоял совершенно незнакомый человек с запиской в руках. Стрельцу стало не по себе от дурных предчувствий.
— Господин Басов, машина моего доверителя ждет вас внизу.
Глава 16
ГЛАВА 16
КРУГИ ПО ВОДЕ
Июль 1973 года. Москва. Тверской бульвар
Международный состав Москва — Берлин отправлялся с Белорусского вокзала в шестнадцать сорок пять. Пока Михаил Егорович Никифоров проходил последние инструктажи перед длительной зарубежной командировкой, Анюта прогуливалась по Москве. Настроение у молодой женщины было так себе. Ее пугало то, что их ждет в неведомой стране: чужая культура, перспектива выстраивать отношения с новыми коллегами мужа и их женами. Еще Анюту смущало то, что она плохо владела немецким.
Ее любимый отец, генерал Антонов, себе не принадлежал: ехал, куда посылала Родина, и тащил за собой дочь. Школы порой менялись как перчатки, учебные программы то вырывались вперед, то отставали от того, что она уже прошла. Не везде хватало учителей, не говоря уже о хороших. И если с литературой и русским у нее все было отлично — Анюта любила читать, — то с немецким и математикой дело обстояло не ахти.
Казалось бы, кочевая гарнизонная жизнь должна была воспитать в ней такую черту характера, как легкость на подъем, но на деле вышло наоборот. Она тосковала по стабильности, домашнему очагу, и если и была готова строить новый дом, то только в Москве.
Молодая женщина медленно брела по Тверскому бульвару, прячась от палящего июльского солнца в густой тени раскидистых лип. Москва жила своей обычной жизнью. Периодически накатывавший с шумной улицы Горького гул автомобилей смешивался с характерными звуками проезжавших троллейбусов и детским смехом у фонтанов.
На скамейках пенсионеры читали свежие выпуски «Правды» и «Советского спорта», из открытых окон проезжавших «Жигулей» доносились голоса советской эстрады, а у синей тележки со знаменитым микояновским мороженым выстроилась очередь: раскрасневшиеся мальчишки в сатиновых шортах, зажимавшие в кулаках заветные монеты, солидные мужчины в расстегнутых на горле рубашках и молодые мамы с колясками.
Продавщица — крупная женщина с усталым, но значительным лицом, в белоснежном фартуке и накрахмаленных нарукавниках — правила покупателями как заправский дирижер. Каждый раз, когда она с глухим стуком отодвигала тяжелую крышку тележки, в раскаленный воздух вырывалось густое белое облако ледяного пара. Любителей мороженого обдавало ароматом сухого льда и приторно-сладких сливок.
Покупали шумно, весело. Девчонки выбирали дешевое фруктово-ягодное за семь копеек — темно-бордовое, с кислинкой, в простом бумажном стаканчике, к которому прилагалась деревянная палочка-ложка. Парни предпочитали эскимо за двадцать две, осторожно разворачивая непослушную упаковку с пингвином и стараясь поймать губами кусочки хрустящей шоколадной глазури, пока она не начнет отваливаться от ледяного пломбира и не упадет прямо на асфальт. Самым маленьким брали сливочное за тринадцать или жирный крем-брюле в вафельном стаканчике за пятнадцать копеек.
Анюта сначала тоже захотела освежиться и даже решилась занять очередь за пломбиром, но потом передумала. Ее испугало внезапно накатившее ощущение собственной чуждости, словно она прогуливалась не по Москве, а по какому-то Марсу. Все эти витрины магазинов, гордые москвички в модных ситцевых платьях, робкие провинциалы, подавшиеся в столицу за дефицитом, — все это было не ее.
Она остановилась напротив Дома Герцена, в котором разместился Литературный институт имени Горького, полюбовалась Домом Ермоловой, зачем-то зашла в здание местного почтового отделения. Сотрудники наружки, которые вели новоиспеченную дипломатшу, даже начали волноваться, пытаясь выявить скрытую цель хаотических перемещений молодой женщины. Но она ни с кем не пересекалась, не заговаривала и не интересовалась, который час. Мучившее Анюту ощущение бессмысленности происходящего незаметно накрыло и наблюдателей.
Модные модернистские здания из стекла и бетона росли как грибы. У нее возникло впечатление, будто новострой наезжал на пышную архитектуру сталинского ампира, стремясь вытеснить его избыточность на периферию жизни, как это произошло с самой эпохой вождя. В провинциальных городах, в которых прошло ее детство, она привыкла совсем к другому — к изысканной классике в исторических центрах и баракам на окраинах.
Время брало свое. Гигантское новое здание МХАТа, занявшее целый квартал, убивало историческую двухэтажную застройку. На мгновение оно показалось Анюте символом отрицания всего хорошего, что было в ее жизни до этой кардинальной перемены. Она представила, как изменится облик ее родного Куйбышева, когда они по завершении командировки мужа вернутся домой.
Перед глазами возникла знакомая до боли панорама: тихий, залитый волжским солнцем Куйбышев с его купеческими особняками на Ленинградской, резными палисадниками и уютными двориками, где пахло цветами и речной прохладой. Неужели и там все будет перекроено в угоду требованиям неизвестного и страшного будущего. В груди защемило.
Анюта остановилась на самом углу, там, где Тверской бульвар упирался в знаменитую площадь Пушкина. Она растерялась: впереди маячил известный и такой родной каждому советскому человеку памятник, а сбоку — пугали огромные бездушные витрины кафе «Лира». Сначала она смотрелась в них, как в зеркало: критически оценивая свой собственный изящный силуэт в легком летнем платье на фоне летнего города.
Она невольно сделала шаг вперед и внезапно картина изменилась, Анюта увидела, что происходит внутри: нарядных посетителей, бармена за стойкой, металлические креманки для мороженого и собственно мороженое, щедро политое густым слоем вишневого сиропа. Город накладывался на интерьер кафе, смешивался с ним, создавая причудливую иллюзию. Анюта расплакалась.
Вместе со слезами пришло облегчение: страх отступил на время. Единственное, о чем она сожалела, так это о том, что не успеет до отъезда еще раз увидеться с отцом, который уехал в срочную командировку.
Июль 1973 года. Автомобиль Мики Хямяляйнена
В черном «Мерседесе», запаркованном на некотором отдалении от отеля Marski, Стрельца ждал Мика Хямяляйнен.
— Не думал, господин Хямяляйнен, что мы с вами пересечемся так скоро, — произнес советник, забираясь на заднее сиденье.
