Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 38

— Что случилось, Алена? — Зотов непроизвольно крепче сжал корпус пластиковой трубки. Послышался треск.

— Понимаете, я подняла подшивки нашей «Советской армии» за вторую половину июня-начало июля, за дни накануне открытия первого этапа Совещания в Хельсинки.

— Алена, — говорите, пожалуйста, громче, — попросил Зотов. — Я вас совсем не слышу.

— Наша верстка всегда идет по шаблону: на первой полосе — официальные материалы ТАСС, сухие сводки, речи партийных начальников. Но в номере от второго июля… — Алена тяжело вздохнула. — На том самом месте, где по всем планам должна была стоять стандартная передовица ТАСС о разрядке и мирном сосуществовании, напечатан совсем другой материал.

— Вот как? — Зотов подумал, что на этот раз интуиция его не подвела. — И что же вы там обнаружили?

— Да какая-то странная художественная самодеятельность… Статья называется «За кулисами разрядки: кто сдает позиции великой страны?». И подпись вымышленная — какой-то «полковник В. Румянцев». В нашей редакции такого человека никогда не было и нет.

— И что же он там пишет? — референт сгорал от нетерпения.

— Сергей, это чистой воды авантюризм! Автор прямым текстом заявляет, что Общеевропейское совещание в Хельсинки — это предательство национальных интересов СССР и сдача итогов Великой Отечественной войны западным реваншистам. Фактически он обвиняет партийную верхушку Советского Союза в мягкотелости и капитуляции перед НАТО. Я не понимаю, как это могло попасть на страницы нашей газеты… — Алена пребывала в крайней степени растерянности.

— А дальше? Что там в финале? — Зотов почувствовал, как сердце застучало быстрее.

— В финале содержится прямой призыв к действию, — девушка не верила своим собственным глазам. — Полковник этот липовый пишет, что когда партия окончательно увязнет в соглашательстве, «вся надежда останется только на армию, которая одна способна защитить рубежи социализма и исправить ошибки политиков».

— Невероятно, — Зотов был поражен до глубины души.

— Сергей, этот номер отпечатан нашим потсдамским цехом, но в экземплярах, которые ушли в Москву, стоит материал ТАСС. А у нас в ГСВГ войска читали вот это! Вы понимаете, кому-то было нужно, чтобы офицеры поверили, что Брежнев сдает страну.

— И что, получается, никто ничего не заметил?

— Не знаю… Если честно, то официоз обычно просматривают одним глазом…

— Алена, слушайте меня внимательно, — Зотов заговорил жестким, не допускающим возражений тоном, совсем как его сановный дядя Степан Яковлевич Дамбицкий. — Ни одной живой душе в редакции не говорите о том, что вы обнаружили. Возвращайтесь на свое рабочее место и ведите себя так, словно ничего не произошло. Я вам перезвоню. И пожалуйста, будьте предельно осторожны, прошу вас.

Вот теперь Зотову было что сообщить своему руководителю. Сергей набрал хельсинкский номер. На том конце ответили быстро — далекий голос советника прозвучал, как обычно, ровно и собранно.

— Слушаю вас Сергей Петрович.

— Константин Иванович, у меня есть новости относительно вашего поручения, — Зотов старался говорить спокойно, не выдавая волнения, но у него плохо получалось. — Я только что говорил с журналисткой Аленой Пивоваровой из Потсдама. По моей просьбе она просмотрела подшивки «Советской армии» за конец июня и начало июля.

— Далеко вы забрались, Сергей Петрович, — удовлетворенно заметил Стрелец.

— Выбора особо не было. Вся центральная мировая и советская пресса, включая таблоиды, не показала ничего, на что стоило бы обратить внимание, — Сергей Петрович рассказывал, будто отвечал перед строгим профессором на экзамене.

— И тогда? — усмехнулся Стрелец.

— И тогда я пошел к Серафиме Павловне, — совершенно искренне признался Зотов, хотя с самого начала не планировал рассказывать шефу об этом.

— Сергей Петрович, неужели это Серафима Павловна вас так метко направила? — советник чувствовал волнение подчиненного и хотел помочь ему побыстрее справиться с ним.

— Не в буквальном смысле, конечно… В общем, я увидел у нее под вазоном с цветами старый номер «Советской армии», а дальше — дело техники. Так вот, Алена обнаружила подлог.

— Что она обнаружила? Говорите конкретно, пожалуйста.

— Двойной тираж, — ответил Зотов. — В экземплярах, которые ушли на контроль в Москву, стоит обычный материал ТАСС о разрядке и мирном сосуществовании. Все, как доктор прописал. А в тираже, предназначенном для ГСВГ, напечатали обличительную статью против партии и Брежнева.

— И подпись под ней конечно же стоит вымышленная, — советник вслух высказал свое предположение.

— К сожалению. Автор — некий поковник Румянцев, — продолжал референт. — Но в газете такой не работает. Называется «За кулисами разрядки: кто сдает позиции великой страны?»

— В чем суть материала? — уточнил Стрелец.

— Если тезисно, то совещание в Хельсинки называется предательством национальных интересов СССР и сдачей итогов Великой Отечественной войны. Политбюро обвиняют в мягкотелости. А в финале содержится прямой призыв: когда партийцы окончательно увязнут в соглашательстве, вся надежда останется только на армию, которая одна способна защитить рубежи социализма и исправить ошибки политиков.

— Я в вас не ошибся, Сергей Петрович, — после небольшой паузы произнес советник. — Отличная работа. Выдающаяся даже.

— Спасибо, — Зотов смутился, хотя о подобной похвале мечтал давно.

— Сергей Петрович, вот что: передайте, пожалуйста, все, что вы мне сейчас сообщили, полковнику Кузнецову, — поручил Стрелец. — И девочку эту предупредите, чтобы молчала и ни с кем не обсуждала то, что случайно обнаружила. Не хотелось бы, чтобы с ней случилось непоправимое.

* * *

Июль 1973 года. Бонн. Хельсинки отель Marski. Номер советника Басова

В номере советника царил полумрак. Альбина не стала включать верхний свет, отдав предпочтение точечному освещению. Она сделала это без какой-либо специальной цели, просто стараясь максимально абстрагироваться от суеты этого бесконечного дня.

Стрелец сидел перед включенным телевизором, где по первому каналу YLE заканчивался вечерний выпуск новостей. К его облегчению, финский диктор читал сухие отчеты о дневных заседаниях во дворце «Финляндия», и никакого намека на скандал с утечкой не было и в помине. Экран замигал, сменяясь титрами, и советник глубоко выдохнул.

«Если удастся спустить все на тормозах, поедем с Альбиной в Альпы. Хоть на три дня», — подумал он. В работе аналитика порой самое главное — вовремя сменить обстановку. Только так можно вернуть себе свежесть восприятия.

— Костик, ну что ты там возишься с этим чертовым ящиком, неужели за день не устал от политической трескотни? — Альбина присела на деревянный подлокотник ультрамодного финского кресла.

В начале семидесятых годов финский дизайн переживал свой золотой век, незаметно превратившись из локального феномена в один из самых мощных культурных брендов Скандинавии. Мир, уставший от тяжеловесной, помпезной роскоши прошлых десятилетий, внезапно влюбился в здешний «функциональный пуризм». Финны принципиально отказывались от пластикового бума, захлестнувшего Америку, и работали только с теми материалами, которые давала им суровая северная природа: карельской березой, гнутой фанерой, ясенем, плотным сукном и натуральной кожей. Избавляясь от лишнего декора, финская мебель тем не менее не утрачивала красоты, а наоборот, создавала новое восприятие уюта за счет чистоты линий и форм. Цветовая гамма интерьеров повторяла естественные пейзажи сурового края — серый гранит скал, блеклое небо, янтарные оттенки сосны и глубокий хвойный зеленый.

В Советском Союзе начала семидесятых словосочетание «финский гарнитур» обладало магической, почти мистической силой. Благодаря особым отношениям Урхо Кекконена и Леонида Брежнева маленькая Финляндия стала для советской элиты главным окном в мир западного комфорта. За финской мебелью охотились, за нее переплачивали, а лучшие образцы фабрики Artek уходили прямиком в высокие кабинеты министров, партийных руководителей, квартиры академиков и на подмосковные госдачи. Иметь дома в Москве подобное кресло мог человек только с очень большими возможностями.