Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 33
— Ну да. А мы платим за то, чтобы их голос был услышан, — саркастически выдал Никсон, наливая себе очередную порцию виски. — Будешь?
— Кто-то из нас двоих должен оставаться трезвым, — благоразумно ответил советник по национальной безопасности. Киссинджеру надоел этот разговор.
— Я всегда трезв, Генри, когда дело касается национальной безопасности, — президент сделал внушительный глоток, и на его лице отразилась мрачная решимость. — Но ты действительно прав. Хельсинки не должен стать витриной европейской самостоятельности. Если Брандт и этот хитрый лис Кекконен думают, что могут построить свой новый общий дом на американские доллары и под прикрытием наших ракет, оставив Вашингтон с носом, они жестоко ошибаются. Впрочем, они сами нам помогут. Нашли, понимаешь, аргумент, чтобы бодаться с русскими, — «права человека»! Это ж надо быть такими наивными.
— Откуда им набраться мудрости, если такой советник, как я, работает на Соединенные Штаты… — самодовольно заявил Киссинджер.
— Глупые люди, неужели они думают, что Громыко пойдет у них на поводу⁈ — Никсон поднял затуманенный взгляд на Киссинджера.
— Дик, да ему плевать на всю эту идеологическую трескотню: подумаешь, свобода передвижения, контакты между людьми, беспрепятственное распространение информации… — ответил «хитрый Генри». — Да и нам, по большому счету, тоже плевать. Не в этом дело. Просто для коммунистов «права человека» — как красная тряпка для быка. Коррида!
— Ты хочешь сказать: это лучший способ завести ситуацию в тупик и разойтись несолоно хлебавши?
— Пусть рубят сук, на котором сидят, — мечтательно заявил советник. — Я полагаю, Дик, ты не станешь настаивать на том, чтобы мы их вытаскивали в очередной раз. Эти деятели предыдущее еще не отработали.
— Не стану. Надо поднять взносы в бюджет НАТО. Вот на этом я буду настаивать, — заявил американский президент.
Настроение советника по национальной безопасности поползло вверх. Последняя реплика Никсона лишь подтверждала правоту его собственного подхода к международным делам. Термин Realpolitik придумал не он — его задолго до рождения Генри ввел в оборот немецкий публицист Людвиг фон Рохау, разочарованный мечтательным идеализмом соотечественников-либералов. И все же именно Киссинджер считал себя истинным гроссмейстером этой прагматичной игры.
Как и фон Рохау, он был убежден, что в политике государства должны руководствоваться не абстрактными моральными принципами или философскими концепциями, а точным расчетом, трезвой оценкой собственных и чужих сил, а также национальными интересами.
Киссинджер исходил из того, что поддержание баланса сил между ядерными сверхдержавами и предотвращение войны важнее, чем абстрактная борьба за права человека.
— Сила и доминирование — вот главный закон политической жизни! — цинично усмехнулся он. — Ты согласен со мной, Дик?
— Господи, Генри, ты снова завел свою шарманку. Во Вьетнаме мы облажались. Вот тебе и доминирование.
— Это с какой стороны посмотреть! — не остался в долгу Киссинджер. — Нам с тобой выпала доля с честью закончить эту войну.
— Как же, помню, «эскалация ради деэскалации»! — скривился президент. — Хитро ты придумал. Тут не поспоришь.
— Перед тобой, между прочим, сидит нобелевский лауреат. Получил как раз за то, что ты называешь «хитро»… Теперь никто не посмеет сказать, что Америка позорно сбежала из Вьетнама. Нет, Америка принесла туда мир.
— Знаешь, Генри, если тебя что-то и погубит, так это твое непомерно разросшееся эго.
— Во всяком случае, я не умру от виски, — рассмеялся советник.
Июль 1973 года. Пригород Хельсинки. Номер министра иностранных дел Федеративной Германии
Накануне у министра иностранных дел ФРГ Вальтера Шееля состоялся неприятный разговор с Киссинджером. Американец вежливо, но вполне ясно дал понять, что не связывает вопросы безопасности в Европе с правами человека. Для Белого дома, несмотря на активность сенатора Джексона, проблема свободы эмиграции из СССР оставалась факультативной.
— Вальтер, куда ветер понесет, туда мы и посмотрим, — заявил американский советник по национальной безопасности. — Лично я в принципе не верю в успех этой вашей финской авантюры.
— Но ты ведь сам настаивал на участии… — заметил немецкий министр. Ему было немного странно разговаривать по-английски с человеком, который делал это с жестоким немецким акцентом. — Не хочешь перейти на родной язык?
— Я предпочитаю английский, потому что на английском я знаю все важные слова, — старой заготовкой ответил Киссинджер.
— Ты же знаешь, для Германии свобода передвижения — это болезненный вопрос. Вопрос в квадрате, можно сказать, — продолжал настаивать Шеель. — Наши соотечественники в СССР не имеют возможности восстановить свою культурную автономию и не могут вернуться на историческую родину. Плюс ГДР. Либерализация родственного обмена помогла бы нам решить этот вопрос. Мы хотим видеть Соединенные Штаты партнером в этом деле, рассчитываем на вас.
— Вальтер, я все понимаю и разделяю твои устремления, но если начнется ядерная война, то ездить в гости будет некому и не к кому… Так что извини, — Киссинджер намеренно был циничен и предельно откровенен.
Его тревожила растущая роль Германии и ее претензии на самостоятельную политику в Европе. Не для этого Соединенные Штаты реализовали «План Маршалла».
— Генри, пока существует некоторая надежда на то, что Советский Союз может пойти на уступки в сфере расширения человеческих контактов в обмен на подвижки в области безопасности и экономике, — настаивал министр, — позиция Вашингтона будет решающей.
— Даже не говори мне об этом. Мы не станем обострять отношения с русскими, — честно признался Киссинджер. — В приоритете американской внешней политики — вопросы разоружения. Вся эта гуманитарная трескотня не имеет никакого смысла. Что бы они ни подписали — там у себя, за наглухо запертыми воротами, Советы будут делать то, что нужно им, а не европейским мечтателям.
— Они тоже меняются…
— Я не хочу терять то, о чем мы договорились с Брежневым. На него тоже давят. Так что — ничего личного. Просто бизнес. Возможно — это пока только предположение — мы поддержим ваше стремление к расширению человеческих контактов. Но не на этом этапе.
— Мы рассчитывали на понимание, — разочарованно отреагировал министр.
— Слышал, ты на вертолете будешь летать на заседания? — Киссинджер перевел разговор на другую тему. — Раньше такое себе позволяли только Соединенные Штаты.
Это было грубо.
— Видишь, Генри, времена меняются, ты в своих решениях исходишь из элементарной выгоды, мы — из идей и концепций. Свести к минимуму вероятность новой войны твоими способами можно в более короткий промежуток времени, но и на более короткий срок, — ответил Шеель.
«Мы вязнем в их цинизме по самое горло», — с досадой подумал немецкий министр, вещая трубку. До открытия Общеевропейского совещания оставались считанные часы. В дверь постучали. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял его личный секретарь Отто Хофмайер.
— Господин министр, — негромко начал Хофмайер. — Здесь… послание… вам…
— Очередной меморандум от французов? — Шеель нахмурился, ослабляя узел галстука. — Или американцы снова учат нас, как надо пользоваться туалетной бумагой?
— Если бы, — помощник подошел к магнитофону, стоявшему на тумбе у окна, и аккуратно надел бобину на шпиндель. — Эту пленку принес курьер.
— У меня нет времени заниматься ерундой. Давай на словах, что там?
— Господин министр, вам обязательно надо ее прослушать. Это вопрос… принципиальный.
— Да что там, черт возьми такое?
— Лучше послушайте. Хотя бы основные моменты. Я могу включить.
— Давай, коль уж ты так настаиваешь.
'Господин министр, — из динамиков послышался хорошо знакомый ему голос Киссинджера. — Мы живем в усложняющемся мире, где порой случаются досадные инциденты. Отдельные лица не успевают за переменами и время от времени могут совершать безответственные поступки, продиктованные личными фобиями. Накануне в Бонне произошло именно такое столкновение. Один психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ предпринял частную, абсолютно незаконную инициативу в отношении советского дипломата.
