Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 24
Из окна отведенных ему посольских апартаментов Арсений Дмитриевич Кацолапов видел, как приехал и уехал его зять. Кацолапова распирало от любопытства. Еще до вылета из Москвы он понял, что происходит нечто экстраординарное. Об этом говорила и задержка рейса, и целая бригада мужчин в одинаковых серых костюмах на этаже, где располагался кабинет министра. Да и в полете не склонный к лишним разговорам Андрей Андреевич показался ему еще более отстраненным, чем обычно. А уж то, что Басов не нашел времени, чтобы сказать: «Добрый вечер!», подтверждало худшие подозрения Кацолапова.
Арсений Дмитриевич хотел было позвонить Альбине — он помнил, что советская делегация живет в отеле Marski, — но в последний момент передумал. Он знал, что все телефоны прослушиваются, и не хотел, чтобы какой-нибудь бравый капитан наутро докладывал о подозрительном разговоре. Опытнейший Кацолапов понимал, что в подобных ситуациях спецслужбы обращают внимание на любые мелочи, и не хотел, чтобы одно неосторожно сказанное слово привлекло внимание к его семье. И хотя ему самому скрывать было нечего, это не имело никакого значения. Риск нарваться на талантливого интерпретатора существовал всегда. Особенно, когда земля горит под ногами. А в последнем замминистра не сомневался.
На огромных напольных часах, которые стояли в выделенном ему номере, часовая стрелка приблизилась к трем. А сон не шел. Неужели Общеевропейское совещание, к которому Советский Союз шел почти два десятилетия, прикажет долго жить? Кацолапов не хотел в это верить.
Всеобщий мирный договор по итогам Второй мировой войны так и не был подписан. Для этого имелось множество причин. Одной из основных стали неразрешимые противоречия в стане победителей. Объединенные общей целью разгрома фашистской Германии, союзники по Антигитлеровской коалиции не выдержали испытания миром и слишком стремительно перешли к состоянию холодной войны.
Другой важной причиной стало полное уничтожение Третьего рейха. После Акта о безоговорочной капитуляции, подписанного в мае сорок пятого года, нацистское правительство было ликвидировано, а его руководители арестованы. Территорией напрямую управлял Союзнический контрольный совет.
Когда в сорок девятом году в границах оккупационных зон появились два немецких государства, ни Запад, ни СССР не желали подписывать общий мирный договор, — вместо жирной точки предпочитая оставить вопрос открытым. Хотя подобные договоры с бывшими союзниками Германии в Европе — с Болгарией, Венгрией, Италией, Румынией и Финляндией — были заключены.
Но жизнь шла своим чередом и требовала решений. Первыми об окончании войны с Германией в июле пятьдесят первого в одностороннем порядке заявили Великобритания и Франция. Через несколько месяцев, в октябре того же года, — США. Советский Союз вышел из войны двадцать пятого января пятьдесят пятого года.
Однако финальную точку в истории Второй мировой войны поставили только через сорок пять лет после капитуляции — Договором об окончательном урегулировании в отношении Германии. О последнем обстоятельстве Арсений Дмитриевич ничего знать не мог. Хотя как человек опытный он прекрасно понимал, что войти в войну получается гораздо быстрее, нежели из нее выйти.
В размышлениях о судьбах мира, а не войны он так и не смог уснуть. Казалось, сама природа требует от замминистра бодрствования. Из-за белых ночей рассвет в Хельсинки начинался рано, да и сами они не были непроглядно темными. Вечером Кацолапов забыл закрыть плотные шторы, и в четыре утра одним из первых встречал рассвет. Он наблюдал, как небо постепенно окрашивалось в нежные пастельные тона, начиная от жемчужно-серого и бледно-розового и вплоть до золотистого и персикового. Превращение природы отвлекло Арсения Дмитриевича от тревожных мыслей.
Кацолапов настежь распахнул окно. Ощущение чистоты наполнило комнату. Арсений Дмитриевич любил природу, она словно добавляла ему душевных сил, укрепляла в правильности выбранного пути и приумножала решимость в повседневных усилиях ради сохранения мира.
Замминистра долго стоял под душем, чередуя холодную и горячую воду, и только почувствовав, что контрастная процедура окончательно прогнала последствия бессонной ночи, приступил к сборам.
Когда министр Громыко появился в зале для завтраков, бодрый и свежий Кацолапов уже допивал свой утренний кофе.
— Арсений Дмитриевич, смотрю, вы ранняя пташка, — вежливо заметил Громыко.
— Да вот, не спалось как-то, — признался Кацолапов.
— Бывает, — коротко обронил Громыко, присаживаясь рядом.
Официант в накрахмаленном белоснежном френче материализовался из воздуха, поставив перед министром стакан чая в массивном подстаканнике и тарелку с легким диетическим завтраком.
— И все-то они знают, — негромко, скорее обращаясь к самому себе, произнес Громыко.
Андрею Андреевичу внезапно захотелось перенестись подальше отсюда — на любимую Гомельщину, в свою родную деревню Старые Громыки. Там, на берегах тихой, заросшей кувшинками Беседи, рассветы не были такими затяжными и блеклыми, как этот бесконечный скандинавский день. Дома солнце вставало уверенно, мощно, сразу освещая землю и согревая своими лучами песчаные косогоры. Вольные белорусские леса перемежались топкими мшистыми болотами и бескрайними ржаными полями, над которыми звенели жаворонки.
Андрей Андреевич прикрыл глаза. В его душе материализовалось ощущение той бескрайней и вечной свободы, которое человек переживает только в детстве. И где никому и в голову не приходило под видом заботы контролировать каждый твой шаг.
Кацолапов, стараясь не показаться навязчивым, наблюдал за министром.
— Арсений Дмитриевич, вы у нас координируете Третью корзину? — негромко произнес министр.
— Да, — подтвердил Кацолапов. — Андрей Андреевич, у вас появились новые вводные?
— Нет, все ваши инструкции в силе… Если только небольшие уточнения. Основные игроки, включая Соединенные Штаты, поддержат нашу позицию. Так что — настаивайте на своем. У них нет особого выбора.
— Вот как⁈ — искренне обрадовался Кацолапов.
— Во всяком случае Роджерс получил такую директиву… Если только не произойдет ничего чрезвычайного…
— Чрезвычайного? — Кацолапов подобрался, все-таки шестое чувство его не подвело, — Что вы имеете в виду, Андрей Андреевич?
Громыко раздумывал, что он имеет право сообщить своему заместителю. Хотя его личной вины в том, что произошла утечка, не было, он чувствовал себя крайне неловко, словно это он сам, а не целое ответственное за безопасность ведомство, проглядел дыру в коммуникациях.
— Арсений Дмитриевич, вероятность, конечно, незначительна, но при определенном развитии событий… нашей делегации придется покинуть Хельсинки, — вынужден был сказать Громыко.
— Покинуть Хельсинки? — глаза Кацолапова от удивления округлились так сильно, что он стал похож на филина.
— Да, покинуть Хельсинки… — медленно, будто пробуя на зуб каждый звук, продолжал министр.
С огромной неохотой он достал из внутреннего кармана своего пиджака длинный европейский конверт. Он был тщательно запечатан.
— Вот, возьмите, — Громыко протянул послание Кацолапову. — Попрошу вас ни при каких обстоятельствах не вскрывать его, не передавать третьим лицам и не оставлять без присмотра. В случае если ситуация сложится наихудшим образом, вы зачитаете то, что здесь написано, перед всеми делегатами. Если же все пойдет по плану, вечером вернете мне его.
— Но что именно может стать основанием для экстренного заявления? — уточнил Кацолапов.
— Поверьте, Арсений Дмитриевич, вы это поймете сразу, — министр поднялся, давая понять, что разговор закончен.
Кацолапов подумал о том, что у него появился шанс войти в историю, только вот туманные обстоятельства, которые этому сопутствовали, никак не радовали его. Не имея ни малейшего представления о том, что находится внутри конверта и чем это чревато, он почувствовал спасительное желание оказаться на больничном. Интуиция всегда была сильной стороной Арсения Дмитриевича.
