Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 23

Апартаменты министра полностью соответствовали архитектуре здания. По мнению Стрельца, убранство было избыточным, особенно для такого скромного человека, как Громыко. Архитектура всегда являлась важным инструментом в обозначении веса дипломатических отношений. Это здание всем своим видом подчеркивало особое положение Советского Союза в Финляндии. СССР был не только основным экономическим, но и стратегическим партнером Хельсинки, несмотря на нейтральный статус страны.

Внешняя политика Хельсинки во время холодной войны основывалась на Доктрине Паасикиви — Кекконена. Если коротко, ее смысл заключался в следующем: ради сохранения независимости, демократии и рыночной экономики Финляндия обязана уважать стратегические интересы безопасности своего восточного соседа — СССР.

Отношения между странами базировались на Договоре о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи от сорок восьмого года. Согласно ему, Финляндия обязывалась оставаться нейтральной и не вступать в антисоветские военные блоки, включая НАТО, а также отразить нападение, если Германия или ее союзники попытаются атаковать СССР через финскую территорию.

До семьдесят третьего года она оставалась единственной страной, которая не имела полноценных дипломатических отношений ни с ГДР, ни с ФРГ. Возможно, именно поэтому президенту Кекконену удалось усадить за один стол непримиримых идеологических противников.

— Рад вас снова видеть, Константин Иванович, — произнес Громыко. — Лучшие пожелания от Леонида Ильича.

— Благодарю вас, Андрей Андреевич, — советник смутился от такой заботы Генсека. — Позвольте представить, полковник Морозов, Девятое управление. Он в курсе.

— Присаживайтесь, товарищи, — предложил Громыко. — Чаю?

— Пожалуй, не стоит, — ответил советник.

— Как знаете, — произнес Громыко. Ему и самому хотелось побыстрее перейти к делу. — То, что произошло на Сенатской площади, Константин Иванович, вывело нашу хельсинкскую миссию в зону абсолютной непредсказуемости. Копия аудиозаписи моего разговора с Киссинджером, переданная вам через неизвестного курьера, — это прямой вызов государственной безопасности СССР.

Мужчины внимательно слушали министра. Больше всего их интересовало, как далеко удалось продвинуться Лубянке.

— Юрий Владимирович утверждает, что запись могла быть сделана только в двух местах: либо в моем кабинете, либо в кабинете Киссинджера. Ситуация чрезвычайная. Кого ловить — непонятно. Чего они хотят — еще меньше!

— Если позволите, — Стрелец взял слово. — Американцы не в курсе.

— Вы уверены? Поясните, пожалуйста, — потребовал Громыко.

— Меньше часа назад я разговаривал с помощником госсекретаря Бернсом. Он сообщил, что сегодня Роджерс получил новый мандат из Белого дома. Соединенные Штаты поддержат Советский Союз. Впереди паровоза бежать, разумеется, не будут, но в целом — поддержат.

Громыко усмехнулся. То что он только что услышал, было результатом договоренности между ним и Киссинджером.

— Бернс был любезен и доброжелателен. Кстати, Андрей Андреевич, он подсказал мне важную мысль. Все участники рабочих групп после трудового дня толкутся в баре университетского комплекса Dipoli и продолжают искать консенсус уже в неформальной обстановке, а наших там нет. Это большая ошибка с нашей стороны. Было бы хорошо, чтобы членов делегации обязали туда ходить.

— В бар? — Громыко с недоумением посмотрел на дипломата.

— Это не обычный бар, а гигантская рабочая группа, — советник продолжал отстаивать свое мнение. — То, что днем кажется невозможным, вечером становится реальностью и со временем попадает в итоговые документы — мы не можем игнорировать подобный инструмент влияния.

Громыко пристально посмотрел на советника.

— Товарищ Морозов, надеюсь, ваше ведомство не будет против?

— Не будет, — коротко ответил полковник.

— Отлично, вернемся к основному вопросу.

— Немцы тоже ни при чем, — продолжил Стрелец.

— И те, и другие? — Громыко постучал карандашом по столешнице.

— И те, и другие. Дюран подтвердил, французский мандат соответствует договоренностям Леонида Ильича и президента Помпиду.

— Тогда кто? Инопланетяне? Пингвины?

— Будем знать, когда получим требование, — ответил полковник Морозов.

— У меня есть одно предположение, Андрей Андреевич, — негромко заметил Стрелец.

— Какое? — Громыко выжидательно уставился на советника.

— Дайте мне сутки.

— Вы понимаете, что завтра в половине двенадцатого начинается заседание. Я могу оказаться… Если пресса…

— Если в прессу произошла утечка, мы об этом узнаем гораздо раньше — из утренних выпусков. Но мне никто из западных журналистов не звонил, а они всегда связываются со мной в подобных случаях.

— Почему?

— Потому что я один из немногих советских дипломатов, который отвечает на вопросы прессы. И эта любезность дает нам колоссальную отдачу.

— Может, все-таки поделитесь своими подозрениями, Константин Иванович? — министр с надеждой посмотрел на советника.

— Андрей Андреевич, прошу у вас сутки.

— Ну что же, время пошло, товарищ Басов.

Глава 10

ГЛАВА 10

ТОНКИЙ ЛЕД

Июль 1973 года. Хельсинки. По дороге в отель Marski

Из посольства возвращались молча. Стрелец обдумывал идею, которая мучила его подсознание с того самого момента, как они с Морозовым закончили слушать злосчастную пленку, и оформилась в нечто осязаемое только во время разговора с Громыко.

Морозов анализировал разговор с министром и ловил себя на мысли, что жизнь меняется, и это уже не разрозненные намеки, а тенденция. В голову приходили крамольные мысли. Ограничивая контакты дипломатов с представителями капиталистического зазеркалья, власти явно упускали возможности. Иван Алексеевич даже позавидовал советнику: вот ведь не побоялся человек самому Громыко выложить такие очевидные вещи. «Интересно, как отреагирует на предложение Басова „Мистер Нет“?» — подумал Морозов и посмотрел на дипломата.

— Константин Иванович, не хотите со мной поделиться направлением ваших изысканий?

— Иван Алексеевич, я это непременно сделаю, но чуть позже, — уклончиво ответил советник. — Пока это только догадки, я и сам еще прорываюсь сквозь сумерки неизвестности.

— Поэтично вы заговорили… Не ожидал, — заметил удивленный Морозов.

— Скажу вам только одно, Иван Алексеевич: если завтра до открытия Совещания мы так и не получим никаких требований, то в короткой перспективе, скорее всего, сможем выдохнуть.

Морозов был опытным оперативником, и ему понадобилось не так много времени, чтобы догадаться, куда клонит советник, но вслух Иван Алексеевич ничего говорить не стал. Ему и самому требовалось обдумать посетившее его мозг откровение. Слишком уж неприятным оно было.

До начала Общеевропейского совещания оставалось меньше двенадцати часов.

Черная «Волга» плавно притормозила около входа в отель Marski. Полковник Морозов не торопился выходить из машины. Выглядело так, что салон автомобиля, с точки зрения Ивана Алексеевича, был наименее опасным местом для продолжения разговора. Приказав водителю погромче включить радио и пойти прогуляться, полковник повернулся к Стрельцу.

— Константин Иванович, — прошептал он, — если ваше и мое озарения совпадают, то масштаб этой провокации выходит далеко за рамки дипломатической игры. Тот, кто держит в руках этот перехват, целит не по Белому дому и не по Смоленской площади. Он метит лично в Леонида Ильича и его политику разрядки.

— Иван Алексеевич, давайте не будем торопиться с выводами, цена ошибки слишком велика, — почти так же тихо ответил Стрелец.

— В этом я с вами совершенно согласен.

— Если вдруг произойдут какие-то изменения, не стесняйтесь, поднимайте меня в любое время, — попросил советник.

— Да уж не сомневайтесь! — ответил полковник. — Я и сам к вашим услугам круглосуточно.

* * *

Июль 1973 года. Хельсинки. Посольство СССР