Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 14
— Уильям Роджерс направляется в Хельсинки с одной целью — увязать территориальные формулировки повестки с Третьей корзиной — вопросами гуманитарного сотрудничества. И хотя лично я не сторонник подобных крайностей, но мы не можем игнорировать общественное мнение Запада. Избиратели просто не поймут нас, если мы одобрим мандат, игнорирующий права человека.
— Генри, вы хотите, чтобы советская сторона позаботилась о комфорте и спокойствии ваших избирателей? Взяла на себя часть издержек, вызванных Уотергейтским скандалом? Странная наивность для такого искушенного человека, как вы, — холодно ответил министр.
— Андрей, я ценю нашу дружбу и хотел бы предупредить, Роджерс проявит твердость в этом вопросе.
— Твердость — хорошее качество для дипломата, Генри, — отстраненно начал Громыко. — Но она должна опираться на твердую почву. Иногда обстоятельства складываются так, что излишняя принципиальность в абстрактных вопросах гуманитарного характера начинает выглядеть… двусмысленно. Особенно когда реальные действия отдельных служб отдельных государств разительно расходятся с высокими декларациями о правах человека и безопасности, о которой вы так печетесь.
На другом конце земного шара, в Западном крыле Белого дома, Киссинджер почувствовал, как по спине пробежала дрожь предвкушения. Намек Громыко был прозрачным. Русские готовы разыграть боннскую карту. Наступил тот самый момент, ради которого Киссинджер организовал этот звонок, — момент реального политического торга. Советник по национальной безопасности хищно усмехнулся. Теперь игра пошла по известным правилам.
— Господин министр, — Киссинджер доверительно понизил голос. — Мы живем в усложняющемся мире, где порой случаются досадные инциденты. Отдельные лица не успевают за переменами и время от времени могут совершать безответственные поступки, продиктованные личными фобиями. Накануне в Бонне произошло именно такое столкновение.
Громыко внимательно слушал американца. Он отлично понимал, что более подходящего момента для политического торга с США не представится, и ждал предложения, от которого не сможет отказаться.
— Один психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ предпринял частную, абсолютно незаконную инициативу в отношении советского дипломата, — вкрадчивым тоном продолжал Киссинджер. — Резидентура США в ФРГ не имеет к этому безумию никакого отношения. Более того, Уильям Худ, допустивший хаос в своем подразделении, уже навсегда освобожден от занимаемой должности и отправлен в Штаты. Дела в Бонне принимает разумный и прагматичный Дэвид Миллер. Мы считаем этот инцидент исчерпанным и закрытым.
Андрей Андреевич неопределенно хмыкнул. Звук, раздавшийся в трубке, заставил американца внутренне подобраться.
— Частная инициатива, говорите? Психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ? — Громыко сделал паузу, желая пощекотать Киссинджеру нервы. — У Советского Союза имеются весьма детальные документальные свидетельства, включая аудиозаписи допросов и фотоматериалы, которые заставляют усомниться в версии о… частной инициативе. Из этих материалов со всей очевидностью вытекает, что налет на квартиру нашего дипломата Басова координировался на самом высоком уровне американскими спецслужбами в Бонне. Это прямое нарушение международного права, господин Киссинджер. Настоящий международный терроризм.
— Мы не имеем убедительных доказательств того, что это признание было сделано добровольно, — американец решил понизить градус напряжения.
— Если эти документы станут достоянием общественности, — продолжал министр, — а то, что европейская пресса проявляет к Хельсинки колоссальный интерес, ни для кого не секрет, — боюсь, это окончательно похоронит любые разговоры о взаимном доверии. Нам будет крайне трудно объяснить нашему народу, почему мы должны согласовывать гуманитарные принципы с государством, которое игнорирует все нормы закона, и чьи официальные представители устраивают вооруженные налеты на семьи наших сотрудников.
Киссинджер пододвинул к себе блокнот и перешел к главному — к цене обмена. Момент для тактического компромисса наступил.
— Андрей, давайте говорить как реалисты, — Киссинджер всем своим телом, хотя собеседников разделяли тысячи километров, сигнализировал о готовности к большой сделке. — Газетные сенсации преходящи. Публикация подобных материалов нанесет ущерб американской администрации, но она не изменит повестку дня. Мы ведь вместе с вами запускаем процесс на годы вперед. Соединенные Штаты прекрасно понимают важность Первой корзины для Леонида Ильича. У нас имеется возможность скорректировать инструкции для господина Роджерса. Мы согласимся без лишних дискуссий и условий утвердить советский проект повестки дня в части формулировок о незыблемости и неприкосновенности существующих послевоенных границ в Европе. Это станет руководством к действию для экспертных групп на весь цикл переговоров.
Громыко молчал, предложение его устраивало. Закрепление формулировки о границах в качестве официальной цели для будущих переговоров — это именно то, ради чего Кремль шел на это Совещание. Комбинация советника Басова давала свои плоды на самом высшем уровне.
— Что же, это разумный подход, Генри, — наконец ответил главный советский дипломат. — Но у нас есть свое видение. Нам нужны гарантии по Третьей корзине. Ее трактовка в американских проектах по-прежнему выглядит как попытка легализовать вмешательство во внутренние дела социалистических стран.
— Мы готовы пойти навстречу, — быстро продолжил Киссинджер, чувствуя, что нащупал почву для соглашения. — Вашингтон проинструктирует Роджерса смягчить позицию при голосовании по контурам гуманитарного блока. Мы согласимся убрать требования о жестких юридических механизмах контроля над свободой информации и выезда граждан. Пусть эти пункты на следующем этапе обсуждаются в плоскости общих, рамочных деклараций. Взамен Белый дом ожидает от советской стороны понимания в вопросе, касающемся инцидента в Бонне.
— И как вы это себе представляете в вашем Вашингтоне? — улыбнулся Громыко.
— Оригиналы и все копии злосчастных допросов должны быть изъяты из оперативного оборота и погребены в архивах, а лучше — уничтожены… Под личную гарантию Юрия Андропова. Полное информационное молчание. Инцидент хоронится навсегда.
Громыко выпрямил спину. План торга Киссинджера был циничен, но он полностью устраивал Кремль. Реальная геополитическая выгода на старте общеевропейского процесса стоила дороже скандала в прессе.
— Что ж, господин Киссинджер, — подвел итог министр. — Мы готовы принять ваше предложение как основу для координации действий наших делегаций в Финляндии. Если господин Роджерс на этой неделе проявит надлежащий реализм и будет действовать в рамках поправок, о которых вы мне так любезно сообщили, Советский Союз не станет поднимать шум. Материалы, которые вас так беспокоят, останутся недоступными для общественности. Мы умеем держать слово, когда речь идет о долгосрочных интересах.
— Прекрасно, Андрей. Рад, что мы нашли взаимопонимание, — Киссинджер мысленно выдохнул, чувствуя, как его отпускает напряжение. — Желаю вам успешного полета. Роджерс будет проинформирован в течение получаса.
Июль 1973 года. Хельсинки. Прогулка по городу
В первые дни июля семьдесят третьего года в Финляндии установилась невиданная по тем временам жара. Градусник термометра не опускался ниже двадцати пяти градусов, что было совершенно нетипично и непривычно для местных жителей. В сельскохозяйственных коммунах люди в буквальном смысле молились о дожде. Да и гости Общеевропейского совещания, спускаясь с трапа в Хельсинки обнаруживали, что их представления об этой северной стране носят предвзятый характер.
В Хельсинки природное тепло дополнительно подогревалось накалом политических страстей. После разделения Европы и мира на два основных лагеря — капиталистический и социалистический, после опыта применения ядерного оружия это была первая удавшаяся попытка собрать всех заинтересованных за одним столом. Отказалась лишь Албания, которая устроила мероприятию публичный бойкот. Первый секретарь ЦК Албанской партии труда Энвер Ходжа обвинил СССР и США в тайном социал-империалистическом сговоре ради раздела сфер влияния в Европе.
