Речной Князь 8 (СИ), стр. 53
И прежде чем этот горячий гул успел вылиться в крик, Кормчий сделал полшага назад и коротко кивнул сухому старику в прожжённом кафтане, стоявшему за его плечом.
Грек вышел к столу вразвалочку, с таким лицом, будто его оторвали от хорошего сна ради стада баранов, и без всякого почтения грохнул на столешницу длинный ящик с перегородками. В гнёздах звякнули пузатые глиняные склянки, залитые разноцветным воском, подпрыгнули тёмные куски мыла и тугие связки какого-то сушёного бурьяна.
По рядам пополз брезгливый шепоток. Устьевские знали этого типа как полоумного чернокнижника, у которого вечно что-то взрывалось, воняло тухлыми яйцами и палёной шерстью, а сам он крыл соседей такими словами, что у извозчиков уши сворачивались в трубочку. Видеть его в посадничьих палатах рядом с князьями было дико. Даже седой протопоп в красном углу нахмурил кустистые брови и покрепче перехватил посох.
— А теперь о тех, кто не рубит лес и не стоит у горна, — сказал Кормчий, давая старику место. — В каждой деревне есть бабы, старики и мелюзга. И вокруг каждой деревни — вёрсты болот и боров. С нынешнего дня в Устье и Хлынове под рукой Грека встают Зелейные дворы и первая большая Аптека.
— Чего-о встаёт? — вытянул шею кто-то из дальних старост. — На кой-нам его варево бесовское?
Грек медленно повернул голову на звук, прищурил один глаз и смачно сплюнул на чистый пол.
— На кой, спрашиваешь, пень ты лесной? — голос у старика оказался скрипучий, едкий, как купорос, и говорил он так, будто каждого в этой палате лично презирал за непроходимую тупость. — А на то, что вы, идиоты немытые, после каждой драки мрёте не от железа, а от собственной дури! Вас саблей чиркнут на палец, а вы в рану паутину с избы суёте да конским дерьмом прикладываете! А через три дня — жар, рука синяя, вонь на всю весь, и несут вас, дураков, вперёд лаптями на погост!
В купеческом ряду кто-то подавился кашлем. Судимир хотел было стукнуть посохом для приличия, но раздумал — уж больно хорошо старый чёрт приложил.
— У вас под лаптями лекарство ковром растёт, только вы по нему ходите и не видите ни хрена! — Грек выдернул из ящика пучок седого болотного мха и потряс им перед носом толстого Бориса. — Вот эта трава гной из раны тянет чище любого заговора! В борах живица сосновая по стволам течёт, зверобой да ивовая кора от горячки под каждым кустом! Мы ставим варницы и перегонные кубы! Каждая деревенская баба, каждый сопляк получат от казны живую монету за сбор мха, трав, кореньев, и медвежьего сала по моему списку! Только пусть собирают то, что велено, а не поганки свои, иначе я эти поганки им же и засуну!
Он бросил мох обратно в ящик и вытащил чёрный, пахнущий дёгтем брусок:
— А вот этим мылом будете мыть свои паршивые задницы и раны промывать, чтобы ни вошь вас в походе или на работах не жрала, ни гниль не брала! Что сверх войска и своей нужды наварим — мази, настойки от лихоманки, вытяжки — пойдёт в купеческие караваны. В больших городах за чистую склянку без обмана платят серебром по весу глины, потому что подыхать от чирья ни одному боярину неохота! Всё сказал. Кто не понял — тот дурак, пусть помирает так.
Грек запахнул свой прожжённый на груди кафтан, развернулся и преспокойно потопал обратно к стене, ворча себе под нос что-то про стадо непуганых ослов.
В палате повисла ошарашенная тишина, а потом на лавке старост кто-то хохотнул. Следом крякнул Гудим, затрясся животом чернобородый поп с погоста и прогудел на весь красный угол:
— Языкаст старик, прости Господи, ровно крапивой высек! А только правду режет: траву да корень Господь человеку на исцеление дал. Коли без бесовских шептаний варить — доброе дело!
Смешок прошёл по рядам, сбивая давешнюю остолбенелость, люди задышали вольнее. И в эту передышку со скамьи снова поднялся боярин Творимир. Гонор с него уже слетел, но осторожная хозяйская сметка заставила сказать:
— Складно всё у тебя, Кормчий. И печи, и пильни, и зелья этого безумного… Да только плотины с колёсами да домны за неделю не рубили отродясь. Такое хозяйство, дай бог, к осени раскачаем, к Покрову. А ты через седмицу пять сотен лучших мечей на Стрелку уведёшь! В города и на стройки со всех концов повалит пришлый сброд! Кто реку и амбары наши сейчас стеречь будет? И что делать, ежели беда не станет ждать твоей осени⁈
Усмешки на лавках разом погасли. Судимир видел, как при этих словах переглянулись купцы и как нахмурился за верхним столом князь Давыд.
Кормчий шагнул к самому краю стола.
— К осени⁈ — переспросил он так жёстко, что Творимир невольно отшатнулся. — Забудьте это слово! Нет у нас никакой осени! Сейчас конец весны — и никто не даст нам всё лето вальяжно раскачиваться да чесать затылки!
Он ударил ладонью, отсекая саму мысль о передышке:
— Вы думаете, у нас один враг — хан за зимним льдом? Оглянитесь вокруг! Мы сидим посреди волчьей стаи! Наверху, в трёх верстах от нашего нового волока, сидит битый князь Изяслав с пятью сотнями гриди и ждёт любого нашего промаха, чтобы вцепиться в горло! За лесами и на соседних реках сидят другие князья, которые спят и видят, как бы прибрать к рукам богатую воду! Да со Стрелки в любой день могут пойти вверх отряды людоловов! Враг может ударить и с юга, и с севера, и через месяц, и через две седмицы!
В гриднице снова стало тихо — той звенящей тишиной, когда до людей доходит, что земля под ногами уже горит.
— Поэтому строить к осени мы не будем! — чеканил Кормчий, и каждое его слово падало в ряды приказом. — Первые печи у болот, первые запруды, пильни и молотобойни должны встать и дать железо в ближайший месяц! За четыре седмицы! Мы выгребем все запасы, поднимем все артели, поставим плотников и землекопов работать! И ждать, пока кто-то принесёт вам готовое на блюде, никто не станет — каждый, кто сидит за этим столом, вкладывает в дело всё, что может! Вы на своей земле эти мельницы и кузни поднимаете, для своего же барыша! У кого есть лошади и подводы — даёт подводы! У кого есть хлеб в амбарах, инструмент и железо в клетях — открывает клети сегодня же! А главное серебро — самое большое, какое эта река видала, — вложу я! Мы уходим на Стрелку через считанные дни! Там к межени со всего юга свезли лари с серебром — покупать нашу кровь! Через две седмицы я вернусь оттуда с этой казной — и за каждую подводу, за каждую ночную смену, за каждый пуд руды и каждое срубленное бревно будет плачено полновесной монетой до последней резаны!
Он повернулся к Творимиру и купеческому ряду:
— А про пришлых и разбой за моей спиной — слушайте уряд! Голодный мужик с кистенём на дорогу не полезет, потому что уже завтра получит в руки лопату и серебро за руду! А для тех, кто захочет поживиться в мутной воде, река от Нового Волока до Глотки запирается намертво! С каждых десяти дворов сегодня же встаёт береговая стража и ополчение! На каждом плёсе — дозорные лодки и маяки со смолой! Заставы Гудима, Третьяка, Первуши и воеводы Грини перекрывают русло — ни один чёлн без учётной бирки не проскочит!
Судимир краешком глаза уловил, как в полутёмном простенке у свечей впервые за весь Сход чуть приподнял голову Молчун.
— И сверх видимой стражи, — голос Ярослава стал сухим, как треск ломаемой кости, — в каждом городе, на каждом перевозе, в каждой корчме и у каждых ворот с нынешнего дня стоят мои глаза и уши. Каждого пришлого просветим до подноготной. Кто пришёл работать в три пота — тому хлеб и серебро. А кто выйдет на берег с разбоем, кто тронет купеческий воз или вздумает шептаться с Изяславом за моей спиной… — Кормчий сжал пятерню в кулак, — того к суду возить не станут. Поймали с поличным — вздёрнули на первом же суку у воды!
Творимир медленно сел на лавку и утёр рукавом мокрую шею.
А Судимир Микулич смотрел на Кормчего и чувствовал, как от этого бешеного, беспощадного напора у него самого перехватывает дух. Четыре седмицы вместо полугода. Работа ночью при факелах. Война на все четыре стороны света. Любой другой правитель таким разговором вогнал бы палату в смертную тоску — а этот только раздувал в них злой, отчаянный кураж. Когда времени бояться нет, остаётся только брать топор и рубить.
