Речной Князь 8 (СИ), стр. 52
И словно плотину прорвало — страх перед далёкой зимой уступил место страху за сегодняшний карман. Купеческий и боярский ряды взметнулись разноголосым воем:
— Чем ты шесть тысяч сабель встречать собрался⁈ Баграми да рогатинами⁈
— Казны не хватит! Город и так после пожара в убытках!
— Разоришь! До нитки всех пустишь со своей войной!
— А реку кто стеречь будет, пока ты со всей дружиной на Стрелку уйдёшь⁈ — перекричал всех купец первой руки, тыча трясущимся перстом в сторону верхнего стола. — Третьего дня у Овсеевой деревни купца посреди бела дня разули, твоим же именем прикрывшись! Ты пять сотен мечей вниз уведёшь — а тут из каждого куста лихие люди да голотьба полезет! Амбары пожгут, караваны перережут!
— Верно орёт! — подхватил Творимир, оглядываясь на соседей в поисках поддержки. — Покуда ты там с ханом меряешься, нас тут свои же холопы да пришлые пограбят!
Судимир поднял было посох, набирая в грудь воздуха, чтобы рявкнуть и осадить гвалт по уряду, но рука его замерла на полпути.
Кормчий поднимался из-за стола.
Он вставал неспешно, без суеты, и в том, как он расправил плечи и положил обе ладони на тёмный дуб столешницы, было что-то такое, отчего у самого Судимира холодок пробежал под лопатками. Посадник повидал на своём веку всяких крикунов и воевод. Одни брали горлом, другие стучали железом, третьи начинали юлить и считать на пальцах, выторговывая по резане.
У этого человека лицо было спокойное, жёсткое, будто вырубленное из серого берегового камня. Он даже не смотрел на орущего Творимира — он смотрел сквозь всю палату, поверх бобровых шапок и мужицких голов, и ждал.
И палата, захлёбываясь собственным криком, начала замолкать. Первыми замолчали ближние к верхнему столу. За ними оборвали лай купцы в середине. Последним, поперхнувшись на полуслове, плюхнулся обратно на лавку Творимир — потому что оставаться стоять одному под этим взглядом оказалось выше его боярских сил.
Кормчий выдержал ещё три долгих удара сердца, пока в гриднице не стало слышно, как гудит за окном ветер с Молгвы.
И тогда он заговорил.
— Разорю, говорите? — голос Кормчего прозвучал тихо, но в вымершей палате каждое слово упало, как гиря на весы. — Казны не хватит?
Судимир невольно подался вперёд. Он ждал крика, ждал кулака по столу, а Кормчий говорил вполголоса, заставляя всю сотню людей затаить дыхание и тянуть к нему шеи, чтобы не прослушать ни звука.
— Вы сидите на золотом дне и плачетесь о бедности, — продолжал Ярослав, медленно обводя взглядом купеческие и боярские ряды. — У вас под сапогами — сто вёрст рыжих болот, набитых рудой до самого края. У вас за околицей — вековой корабельный бор, какого ни в Булгаре, ни в степи в глаза не видывали. А чем вы торгуете⁈
Он вдруг выпрямился, и голос его резко, на полтона пошёл вверх, набирая звонкую, злую силу:
— Вы гоните вниз сырую шкуру за одну резану, чтобы булгарин выдубил её и продал вам же сапогом за три! Вы сплавляете за гроши круглый лес и сырую крицу, чтобы чужие кузнецы ковали из неё сабли, которыми вас же потом и режут! Сто лет вся эта река горбатится, как батрак на чужом поле, отдавая добро за бесценок и покупая обноски втридорога!
На купеческой лавке кто-то крякнул и опустил глаза. Попал, отметил про себя Судимир с холодным восхищением. Не в бровь, а в самую печёнку попал.
— Этому — конец! — кулак Кормчего обрушился на столешницу так, что подпрыгнули медные чары, и весь верхний стол вздрогнул. — С нынешнего дня с нашей воды на сторону не уйдёт ни одно сырое бревно! Ни один пуд некованой крицы! Ни одна неделаная шкура! Сырьём торгуют нищие и холопы! Мы будем делать из этого куска реки крепость — и эта крепость сама себя накормит, оденет в сталь и озолотит каждого, кто не прячет рук!
Он не дал им опомниться и начать считать вразнобой. Пошёл вдоль стола, чеканя шаг и поворачиваясь от ряда к ряду. Слова его летели как удары боевого цепа.
— Спрашивали, откуда взять железо на войско и чем занять голодных мужиков, чтоб на купеческие лодьи не кидались⁈ — он ткнул пальцем в левое крыло, где сидели Овсей и деревенские старосты. — Вот ответ! С завтрашнего утра вся округа выходит на болота! За каждый короб мытой руды, за каждый воз древесного угля казна платит мужику чистым серебром прямо в руки! Таскать болотную грязь за десятки вёрст мы не станем — у каждой большой мшары, как уже заложено у старосты Овсея, встанут малые сыродутные печи! Деревня даёт крицу на месте — и деревня с первого дня при хлебе и при деньге!
По старостиному ряду прошёл жадный выдох. Мужики закивали, переглядываясь — Овсей сидел прямой, как свеча, и сжимал бороду в кулаке.
— Дальше — ковка! — Кормчий уже смотрел на суровые лица старших кузнецов устьевского ряда. — Ручным молотом на войско брони не накуёшь, руки отвалятся! Ковать за нас будет вода, а зимой лошади! В Хлынове у Микулы, здесь под Устьем и на быстрых притоках мы ставим запруды и водяные колёса! Вода не устаёт и каши не просит! Колёсные меха раздуют большие домны, а многопудовые водяные молоты погонят то, чего эта земля ещё не видала! Кованую вразгон полосу и широкий железный лист!
Старший кузнец устьевского ряда, привстал с лавки, забыв, где находится, и глаза у него под нависшими бровями горели, как два горна:
— Листом, говоришь, воевода?.. Водой тянуть⁈
— Водой! — отрубил Кормчий. — И весь ваш кузнечный ряд с сегодняшнего дня садится на это железо! Половина пойдёт в ратную казну — мы оденем пехоту не в дедовские кольца, а в цельные стальные брони, которые ни стрела, ни сабля не берёт! А вторая половина пойдёт в торг! Только продавать чужим купцам мы будем не чушку за медяк, а готовый железный лист, полосу, сошники, топоры, котлы и кованый гвоздь бочками! Для своих артелей и своей стройки — по своей, малой цене! А на вывоз, за Новый Волок и вниз — втридорога! И оторвут с руками, потому что другой такой стали ни у кого на триста вёрст нет!
На купеческой половине ахнули. Купец первой руки, ещё минуту назад кричавший про разорение, вдруг замер с полуоткрытым ртом, и Судимир увидел, как в его глазах страх мгновенно сменяется лихорадочным счётом. Гвоздь бочками. Листовое железо на север через новый волок, без мыта… Да это же не убыток. Это такие барыши, каких и деды во сне не видали!
А Кормчий не сбавлял хода — он уже бил в другой край стола, туда, где сидели Гудим со сплавщиками, древоделы и низовые князья:
— Второе наше золото — лес! Кругляк за гроши больше с реки не уйдёт! На протоках рядом с молотами встанут колёсные пильни! Водяное колесо поведёт пильные рамы — бревно само пойдёт в чистый брус и корабельную доску! Плотники и столяры сядут резать на продажу готовые барочные наборы, срубы, добротную мебель, лари и сани! Князь Борис на низах уже ставит канатные и бондарные дворы — вся рыба, соль и смола пойдут в наших дубовых бочках!
— Уже ставим! — громыхнул за верхним столом толстый Борис, багровея от гордости и стукнув кулаком по дубу так, что зазвенели ложки. — Дуб с увалов валим, коноплю заложили!
— И ни одна щепка в лесу не сгниёт даром! — голос Ярослава звенел под самыми сводами, вгоняя палату в тяжёлый, как поступь пехоты, ритм. — Сучья, пни и кору — в смолокурни, дегтярни и поташные буды! Нам нужны сотни бочек вара, дёгтя и чистого поташа! И даже опил из-под водяных пил пойдёт в дело до последней горсти: ольховый и дубовый опил — в большие коптильни холодного дыма! Будем гнать копчёную рыбу и мясо, которые не тухнут месяцами — и войску в поход, и купцам в дальние караваны за чистое серебро!
Гудим на своей лавке шумно, во всю богатырскую грудь выдохнул и хлопнул лапищей по колену:
— Вот это по-нашему! Вот это дело!
Судимир смотрел на палату и не узнавал её. Ещё десять минут назад здесь сидела перепуганная, разрозненная толпа, готовая перегрызть друг другу глотки из-за старых привилегий и страха перед степью. А сейчас этот человек в простом чёрном кафтане сшивал их всех — князей, купцов, старост, кузнецов — одной стальной ниткой. Он не просил у них подаяния на войну. Он бросал им под ноги целую державу, где каждое колесо крутило соседнее и сыпало серебром в общий котёл.
