Семейные обязанности (СИ), стр. 15

Тот только поклонился и ушёл, и довольно скоро вернулся и важно сказал, что бабушка ждёт нас.

— Идёмте, расскажем ей всё, как есть, она непременно подскажет что-нибудь, — говорю и тащу Мишеля за собой наверх.

Бабушка поджидает нас и предлагает располагаться и рассказывать.

— Что такого снова стряслось? Ещё утром, полагаю, всё было в порядке? — улыбается она с явным таким любопытством.

— Бабушка, нам нужно придумать, как спасти Маринетт! — выдаю ей с ходу самое главное.

— От кого или от чего?

— От произвола, — говорю недовольно, — сейчас Мишель всё расскажет, он был участником, а я всё знаю только лишь с его слов.

Далее Мишель рассказывает бабушке всё то, что я уже знаю, а я перевожу дух. Бабушка непременно что-то придумает. Но она слушает, хмурится и качает головой.

— Сесиль, скажи мне честно — для чего ты подбивала Маринетт нарушать правила, принятые в её доме? — интересуется она.

— Но это же ради её благополучия! — для меня-то тут нет ни вопросов, ни сомнений.

— И много ли теперь того благополучия? — спрашивает она ехидно.

— Теперь Мишель нашёл пропавшую прибыль, побеседовал с её управляющим господином Маршаном, и тот скорее всего больше не позволит себе ничего подобного, ведь он теперь знает, что это ему никак не сойдёт с рук. Папенька всегда говорил, что слова не стоят ничего, а реальные результаты — стоят. И мы все вместе получили тот самый реальный результат, — и это правда, и меня никак не убедить, что я была неправа.

— Хорошо, реальный результат. Но в чём тогда сложность? — и бабушка снова смотрит на меня хитро и немножечко ехидно.

— Сложность в том, что старшая госпожа Карно зарабатывала только на то, чтобы хоть как-то свести концы с концами и не умереть с голода, и то очень страдала от того, что была вынуждена так поступать, а не сидеть у окошка и смотреть на улицу, или болтать с соседями, — говорю что думаю. — И уж конечно, она лучше снова станет еле-еле сводить концы с концами, чем позволит своей дочери присмотреть за собственным наследством и не потерять прибыль от предприятия! Она сама, надо думать, не поняла, что если у неё не будет денег на светскую жизнь, то ей придётся сидеть дома и общаться только с ближайшими соседями! Она сама прожила так всю жизнь, и Маринетт заставляет жить так же, потому что не знает никакой другой жизни!

Бабушка вздыхает и улыбается.

— Вот, ты сама это и сказала — не знает никакой другой жизни. Знаешь, если бы наша с Линетт маменька, упокой, господи, её душу, застала любую из нас за чем-то подобным, нас бы тоже до замужества из дома больше не выпустили. Ни погулять, ни на бал, никуда.

— Верю, — киваю, — ну так сколько лет прошло? За истекшие годы что-то могло измениться. Но если сидеть дома и позволять себе разве что выглядывать в окошко, то можно и не заметить, что жизнь идёт и меняется. И кстати, ваша с прабабушкой Линетт маменька разрешила же ей выйти за моего прадеда!

— Боюсь, не разрешила, а заставила, — вздыхает бабушка. — Уж конечно, Линетт не хотела выходить за проходимца без роду и племени, как она называла Шарля Дюмона. Но этот брак был спасением для всего семейства, и Линетт не спрашивали, чего там она сама хочет. Глава семьи принял решение — все исполнили его, и точка.

— Но потом-то они договорились? — отчего-то я не задумывалась о том, какие отношения связывали моих прадеда и прабабку.

— Надо думать, договорились. Но отец долго говорил с Линетт, так мне рассказывали, и разъяснял ей, что именно она получит от этого союза. Не просто спасти семью, но ещё и жить лучше, чем большинство соседей. А после, когда Дюмон стал одним из поставщиков императорской Великой армии и отремонтировал ваш столичный дом, и на первом балу в том доме побывал сам император — кажется, и Линетт успокоилась, и с удовольствием исполняла роль одной из самых богатых дам империи, а когда империя закончилась — то уже при Роганах.

— Вот, а если бы ваши с ней родители поступили по правилам, то ничего этого не было бы. И меня бы не было, а вместо меня был бы кто-то другой. Поэтому мне кажется, что госпожа Карно не права. Маринетт учится сама справляться со своей жизнью, и у неё отлично получается!

— Я подозреваю, это тоже не нравится госпоже Карно. Как это — девица сама справляется со своей жизнью?

— Обыкновенно. И случись что, не пропадёт, и не будет вынуждена штопать бельё соседям, чтобы её дети не голодали, и страдать от этого, — я кипятилась и булькала от гнева и не могла ничего с собой поделать. — У Маринетт только-только начало что-то получаться, она только поверила в свои силы и в то, что справится с этой самой страховой конторой, и что теперь?

— А теперь посидит немного дома, а после либо больше не решится ни на что подобное, либо станет лучше прятать следы, — пожимает плечами бабушка.

— Вот, прятать следы. Она будет вынуждена скрывать то, что на самом деле не страшно, не преступно и не приносит вреда никому!

Бабушка вздыхает.

— Сесиль, ты забываешь ещё об одном моменте. Ты у нас с каких пор стала самостоятельной?

Я задумалась.

— Как окончила Академию. И смогла официально занять ту должность, которую занимаю, только благодаря своему диплому с отличием.

— Вот именно, — кивает бабушка. — И ты, между прочим, не можешь полностью распоряжаться своим наследством, потому что — девица, не замужняя. А что было бы, если бы не училась в Академии?

— Ничего бы не было, я не имела бы своих нынешних возможностей.

— Вот именно, — говорит бабушка неожиданно сурово. — Госпожа Карно, как я полагаю, опекун своей дочери. Или сама, или напополам с их поверенным. И она выразила свою волю — как опекун. И была права — как опекун. Понимаешь?

Мне остаётся только тяжело вздыхать, потому что я совершенно упустила из виду этот момент. Да, мой опекун — господин Палан, и он полностью меня поддерживает, и одобряет всё то, что я делаю, кстати, нужно и с ним тоже непременно поговорить. Мне повезло, я маг, и у меня с моим опекуном полное согласие.

Далеко не у всех незамужних так, всё верно. И у замужних тоже.

— Но бабушка, мы всё равно не можем оставить дело так! Да, госпожа Карно — опекун Маринетт, но она не должна быть такой… деспотичной!

— Это почему же не должна? — бабушка снова смотрит с ехидцей. — Потому что это не понравилось некоей Сесиль Дюмон, приятельнице её дочери?

— Да просто, вне зависимости от меня! И конечно, я самое главное зло в жизни Маринетт, потому что подбиваю её не просто так проживать содержание, а самой интересоваться, из чего и как оно складывается! Ей и потом это в жизни пригодится!

— А если её будущий муж наоборот — не захочет, чтобы она интересовалась тем, из чего складывается семейный доход, и куда он девается?

— У неё уже был такой отец, и к чему он их привёл? Обеих, между прочим, и жену свою, и дочь! Ему совершенно не было дела до того, как они будут жить дальше! Точно так же и первому мужу нашей госпожи Амели, кстати! Но если госпожа Карно хотя бы придумала, как они с Маринетт будут жить и на что, то госпожа Амели просто умудрилась вызвать в папеньке жалость, он пожалел её и теперь все мы имеем то, что имеем.

— Сесиль, вы не хотите добиться избирательных прав и выдвинуться в парламент? — смеётся Мишель.

А мне хочется взять веер и треснуть его по голове, потому что так нельзя! И даже пускай тот веер потом сломается.

— А то вы не знаете, что мне только политической деятельности и не хватает, — фыркаю на него. — И если я вздумаю когда-нибудь сделать что-то подобное, меня просто прирежут в какой-нибудь подворотне маменьки, подобные госпоже Карно, чтобы, не приведи господь, не учила их дочерей думать и действовать самостоятельно.

— Так и мужчинам придётся учитывать таких вот самостоятельных дам, — усмехается бабушка. — И думаешь, они будут рады? Сейчас они вольны рассуждать о расходах и доходах, как им бог на душу положит, а что будет?

— Некоторые из них и сейчас считать не умеют, а рассуждать пытаются, — я тоже умею говорить ядовито. — И уверены, что правы абсолютно во всём. И я пока не собираюсь заниматься никакой политикой, мне достаточно того, что я уже делаю.