Абиссинец 1890. Том 10 (СИ), стр. 10

— Опять большое начальство ждете?

— Еще какое, Палыч. Наследник через год в наши края собирается.

Денис Палыч на мгновение замер, держа в руках развязанную тесемку.

— Ну, тогда держись. У нас еще после сотен жерди не убраны.

Все засмеялись.

Парамон зажег лампу, придвинул ее к середине стола и вышел предупредить Конева с учителем. Албазов разложил журнал, бумаги с записями по номерам винтовок и свернутые мишени.

Дядя освободил перед собой место.

— Рассказывайте. Что показали образцы?

— Отчет я еще из Козловской отправил, — сказал я. — На ваш служебный адрес, по записи приняли.

— Знаю, Андрей. Самого отчета пока не видел. В Хабаровке разыщу, а сейчас давайте по журналу.

Денис Палыч раскрыл нужную страницу.

— С заряжания начали. Одна обойма туго шла на обеих винтовках. С другими такого не было. Семен проверял, Илларион тоже.

— Ее сохранили?

— Отложили и пометили. С остальными не спутать.

Аркадий Игнатьевич просмотрел запись.

— Дальше.

— На одном образце дважды гильза в патроннике оставалась. Сначала у Иллариона, потом у Семена.

— Затвор до конца отводили?

— До конца, — подтвердил я. — С крестным оба раза рядом стояли.

Албазов вынул два небольших бумажных свертка. Дядя прочел надписи, сравнил с записью в журнале.

— Причину определили?

— Нет, — ответил Денис Палыч. — Только записывали. Самовольно ничего не правили.

— После второй задержки я велел эту винтовку убрать, — сказал крестный. — Продолжили с первой.

Дядя развернул ближайшую мишень. Албазов показал, где чья серия, на каком расстоянии стреляли.

— По первой все здесь, — сказал Палыч. — И темп стрельбы, и попадания. Только выводы оружейники уж сами сделают. Мы один раз стреляли, а им дальше разбираться.

— Это правильно. Гильзы с мишенями надо вместе передать.

Албазов отложил листы с результатами и подвинул другие.

— Здесь пожелания. С винтовками ходили, ползали, верхом садились. Длинноваты они для казаков, с ремнем тоже подумать надо. И ствол сверху голый. Семен после стрельбы за него схватился, потом долго ругался и пятерней тряс.

— Что предлагаете? — спросил дядя у меня.

— Укороченный образец попробовать. С нынешним верхом и в лесу неудобно.

— А ремень?

— Крепление такое надо подобрать, чтобы винтовка за спиной удобнее лежала и с плеча снять можно было без проволочки. Это тоже на самом образце проверять надо.

Денис Палыч перевернул лист.

— Еще сверху дерево просили поставить.

— Ствольную накладку, — пояснил я. — Нагретый ствол ладонью задеть нетрудно особенно в бою.

Дядя прочел замечания до конца.

— Смотрю, у вас тут еще много чего записано.

— Пожеланий много, — согласился Албазов. — Только мы их отдельно внесли: где винтовка подвела, а что для удобства хотелось бы переделать. Аркадий Игнатьевич, вы уж проведите бумаги по назначению. И если доработанные образцы дадут, мы снова проверим.

— Попрошу. Обещать, что пришлют, не могу.

— Да это понятно. Главное, чтобы наши записи не осели где-нибудь.

Дядя закрыл журнал.

— Подготовьте выписку на всякий случай: вдруг в Хабаровке не найду вашего отчета. Номера, задержки, ваши предложения. Ее с приложениями возьму, в Хабаровке передам дальше. Рабочий журнал оставьте у себя.

Албазов придвинул чистый лист, но крестный остановил его:

— Погоди писать. Еще про Андрееву придумку.

Аркадий Игнатьевич повернулся ко мне.

— Мортирку опробовали?

— Опробовали. Палыч первым стрелял, потом я.

— Два раза, — уточнил крестный. — Оба удачно. За холмом достали, куда и метили. Результат повторился, больше заряды жечь не стал.

Албазов раскрыл другую страницу.

— Все записано. Остаток хранится, как приняли.

Дядя прочел, задержав палец возле последней строки.

— Для первой пробы хорошо. Только двух выстрелов маловато, чтобы выводы делать.

— Так мы говорим, что получилось. Дальше, конечно, испытывать надо.

— Еще с переноской думать придется, — добавил я. — На стрельбище ящик принесли, поставили, все под рукой. А в походе у каждого винтовка, ранец, свой припас. Куда это добро девать?

— Запиши, Денис Павлович, — сказал дядя. — Павлу Матвеевичу передам. Пусть занимается улучшением.

— Снаряжение тоже подгонять надо, — кивнул крестный. — Не возить же за стрелком отдельную подводу.

Албазов записал замечание и пообещал приготовить все до первого гудка, после чего забрал бумаги в соседнюю комнату.

В кабинете остались четверо.

Федюков открыл саквояж, но доставать бумаги не торопился.

— Аркадий Игнатьевич, прежде о деле в Камне. Расчеты, найденные у Мориты, остались у вас?

Он посмотрел на крестного, затем снова на дядю.

— Степан Анисимович посвящен, Василий Петрович. Говорите.

— Мне необходимо сверить их с материалами дознания.

— Все при мне. В Хабаровке представлю вместе с докладом барону.

— Хорошо. По остальному мы с вами отдельно поговорим.

Василий Петрович вынул сложенную газету и положил перед дядей.

— А пока прочтите вот это.

Аркадий Игнатьевич развернул лист возле лампы. Я подался ближе.

В заметке пересказывали иностранную корреспонденцию. Писали, будто Корея решила принять русский протекторат, а наши уже заняли какой-то важный пункт на юге полуострова. Из Токио и китайских портов сообщали о тревоге.

Дядя дочитал и поднял глаза.

— Что здесь подтверждено?

— Протекторат не объявлен. Сообщение о занятом пункте подтверждения тоже не получило.

Крестный придвинул газету, пробежал глазами по отмеченному месту.

— Выходит, за нас уже и решили, и землю заняли?

— Пока только в газетах, Степан Анисимович.

Я хотел спросить, было ли вообще какое-нибудь обращение к России, но Федюков уже достал запечатанный пакет. Газету он отодвинул и передал конверт дяде.

— Аркадий Игнатьевич, вам предписано готовиться к поездке в Корею.

Дядя посмотрел на надпись, вскрыл пакет. Мы молча ждали, пока он читал. Закончив, Аркадий Игнатьевич сложил листы и обратился к крестному.

— Степан, позволишь нам с Василием Петровичем здесь наедине переговорить?

— Оставайтесь. Я пока на выгон схожу, погляжу, как устроились.

Крестный собрал свои бумаги, убрал в ящик и взял папаху. Я тоже поднялся.

— Андрей, ты меня обожди, — сказал дядя.

Мы вышли, прикрыв за собой дверь. В соседней комнате Албазов сидел над выпиской. Крестный заглянул к нему, спросил, много ли осталось, и направился к выходу.

Он надел папаху и пошел к выгону. Я уселся на нижнюю ступеньку.

От навесов доносились голоса. Переселенцы еще разбирали поклажу, перекликались, звали детей. Я поглядывал на улицу, по которой собирался идти домой. Саша наверняка уже убрала шитье и оставила мне ужин. А я все сидел возле правления.

Дверь наконец открылась.

Федюков вышел с застегнутым саквояжем и пожелал мне доброй ночи. Дядя проводил его до края крыльца, пожал руку. Они обменялись еще несколькими словами, после чего Василий Петрович ушел в сторону гостевого дома.

Аркадий Игнатьевич повернулся ко мне.

— Пойдем, Андрей.

Мы направились в сторону моего куреня. Я немного подождал, но дядя молчал.

— Вы еще в Хабаровку не добрались, а уже дальше посылают?

— Как видишь.

— Надолго?

— Пока не знаю. У барона точнее пойму.

Мимо прошла последняя подвода с пристани. Мы посторонились, пропуская ее. Дядя заговорил снова, когда скрип колес удалился.

— Возможно, ты мне там понадобишься.

Я посмотрел на него.

— В Корее?

— Да. Хотел бы взять тебя с собой.

Несколько шагов прошли молча. Еще днем я договаривался о конюшне, обещал Саше съездить на выселок. Потом крестный поручил мне проверить дорогу к переселенческому участку. Теперь вот Корея: будь она не ладна!

— Завтра я с нашими ухожу в Хабаровку. Ты пока остаешься дома.