П.С.И.Х.0 Том 4 (СИ), стр. 30
Директор положила ручку.
Удивление — вероятность 80%.
— Вы отказываетесь от нормального расписания?
— Да.
— Добровольно?
— Именно.
— Роман Дмитриевич, вы первый учитель на моей памяти, который не пытается избавиться от окон в расписании.
— Зафиксируйте. — предложил я. — И приложите к делу.
Она моргнула. Я кивнул и вышел из кабинета, пока она не придумала еще что-нибудь деструктивно-благотворительное.
В приемной меня ждал сюрприз. Петр Николаевич.
Трудовик стоял у стола Анжелы Владленовны в своем синем халате и, судя по всему, дожидался своей очереди на ковер к начальству. Но как только я вышел, он шагнул мне навстречу и первым протянул руку для приветствия. Ладонь у него оказалась сухая, жесткая и с мозолями у оснований пальцев. В мастерской, помнится, он мне руку не пожимал.
— Физкультура! — произнес Петр Николаевич тем голосом, которым раньше, по-моему, разговаривал только с токарным станком. — Ишь ты. Наслышан, наслышан. Ну вы и выдали, молодой человек.
— Здравствуйте, Петр Николаевич.
— Я вот что. — он не отпускал мою руку. — Если чего понадобится, по Елкам, там, или еще для чего, вы заходите. У меня в мастерской всякое есть. Доски, фанера, краска. Стойки какие-нибудь сколотить, например. Я помогу.
— Спасибо. Учту.
— Заходите, заходите. Не стесняйтесь.
Заискивание — вероятность 70%. Опасение — вероятность 50%.
Опасение. Хм. И с чего вдруг такая перемена в отношении?
Первая версия пришла на ум сразу. Шумоизоляция в кабинете директора, как я выяснил еще в октябре, ни к черту, и слово «завуч» через дверь трудовик вполне мог услышать. Услышал, сложил два и два, и теперь пожимал руку будущему начальству. Только опасение сюда не вписывалось. Будущего начальства не опасаются, перед ним заискивают. А тут и то, и другое.
Тогда версия вторая.
В четверг после педсовета Петр Николаевич стоял у кафедры и ворчал про корочки. А следом отказался давать мне адрес Геннадия Петровича, потому что идти против Галины Сергеевны ему было не с руки. Да и вообще он вел себя довольно отстраненно и холодно. Прошло полторы недели. Галина Сергеевна под следствием, и усадил ее туда тот самый человек, которому он не дал адрес. Теперь трудовик держался поближе к тому, кто победил. Вдруг в школе случайно станет на одного трудовика меньше.
[+1 к Эмпатии. Мотив определен верно.]
Шестьдесят один. Порядок. Полет нормальный.
— Обязательно зайду. — пообещал я.
Петр Николаевич наконец выпустил мою ладонь и зашел к Людмиле Анатольевне, дважды обернувшись в дверях. Анжела Владленовна проводила его взглядом поверх монитора и ничего не сказала. Но ухмылке на ее лице позавидовала бы черная мамба.
Седьмой «А» и девятый «А» я отвел под музыку и без происшествий. Семиклашки шептались так же, как ребята с пятого, а девятый, как и положено «взрослым», делал вид, что ему все равно. Получалось плохо.
— Роман Дмитриевич, можно с вами заселфиться? — спросил парень в футболке Nike, уже подняв телефон.
— Зачем?
— Ну… так. На память.
— Заселфись.
Сверкнула вспышка. Два месяца я был частью инвентаря, как козел, а теперь со мной фотографируются. Козлу при этом хуже. У него разрешения никто не спрашивает.
На длинной перемене я сходил в столовую. Уже уловив происходящие в школе изменения, я взял еды на раздаче и сел за стол, специально разглядывая учительскую часть зала. Не всех я знал по принадлежности к фракциям, однако корректировку отношения к своей персоне способен заметить даже псих вроде меня.
Нейтралы потеплели. Физик кивнул, библиотекарша улыбнулась, а женщина с продленки, чьего имени я до сих пор не выяснил, подсела за соседний стол.
— Роман Дмитриевич, вам ничего не нужно?
— Нет.
— А то вы скажете.
— Договорились.
Фракция директора вела себя так, будто выиграла в лотерею. Кирилл открыто поздравил меня с победой, пожал руку и улыбался так, что стали видны пломбы на зубах.
Сложнее обстояли дела у адептов Морозовой.
Инна Робертовна пила чай у окна и демонстративно на меня не смотрела. Вернее, изредка поглядывала, но так, чтобы в случае чего можно было сказать, что следит за порядком. Римма Павловна поздоровалась. Сдержанно, одними губами, но поздоровалась. Остальные члены фракции сидели кучкой в дальнем углу и выглядели так, будто из них вот-вот пойдет дождь.
Что Галина Сергеевна в школу не вернется, знали уже все. Нового лидера у этой компании я не заметил.
Может, появится, а может, нет.
В любом случае это проблема директора, а не моя.
У меня своих хватало.
В половине третьего девятый «А» дружной гурьбой вывалился из зала, и я остался посреди разметки со свистком на шее. Рабочий понедельник подошел к концу. Настало время прибраться в помещении и внести последние отметки в журналы, после чего можно заняться привычными делами.
Только сперва еще кое-что.
Дверь распахнулась.
В зал ввалился вверенный мне десятый класс. Не восемь человек, как на субботнике, и не двадцать три, как на турслете, а почти все. Они влетели шумной толпой, хохоча и перекрикивая друг друга, и, не сбавляя хода, сомкнулись вокруг меня плотным кольцом.
— Роман Дмитриевич, здрасте!
Глава 14
— Роман Дмитриевич, а правда, что полиция на вертолете прилетела?
— А правда, что у вас черный пояс по кунг-фу?
— А Морозову прямо из-за парты увели? В наручниках?
— Да он ее сам скрутил! Мне папа рассказывал!
— Твоего папы там не было.
— Зато мой был!
Кольцо вокруг меня сжималось. Я насчитал двадцать семь человек, и все они галдели одновременно, причем каждый считал, что его голос важнее прочих. Гусев стоял ближе всех и дышал мне в подбородок.
Дистанция, с которой ученик обычно обращается к учителю, сократилась примерно вдвое. Наверное, им было плохо слышно. Хотя акустика в спортзале довольно неплохая.
— Давайте по порядку. — предложил я. — Вертолета не было. Кунг-фу не занимался. Из-за парты не уводили, она стояла.
— А наручники?
— В классе их не надевали.
— А папа сказал…
— Твой папа видел собрание из второго ряда. Я с первого. Но, возможно, он заметил что-то в коридоре.
Кто-то сказал, что без наручников неинтересно. Кто-то, что у его тети сосед — полицейский, и наручники надевают всегда. Ему возразили, что завуч старая и ее могли пожалеть. Ада поправила, что завуч не старая, а взрослая, и это разные вещи, после чего в кольце произошла небольшая перегруппировка.
— А вот еще говорят, — Савельев дождался тишины, как конферансье, — что она флешку проглотила. Это правда?
Класс заржал.
Хохотали долго и дружно. Жека даже согнулся пополам, а Мурзагалиева повторила «проглотила» три раза подряд, с каждым разом все тише, потому что воздуха не хватало. «Художнику» явно не поверили.
— Правда. — спокойно подтвердил я.
Смех оборвался. В один миг. Щелчком. Как свет, когда выбивает пробки.
— В смысле? — переспросил Антон.
— В прямом. Положила в рот и проглотила. Без воды.
— Целиком⁈
— Она небольшая.
Секунды три класс смотрел на меня молча. Потом Гусев медленно произнес «ни фига себе», и это, по-моему, стало самым точным резюме для всей истории.
Остальное я уточнять не стал. Ни что лежало на флешке, ни кто такой капитан Железняков, ни как я вообще добыл компромат. Десятому классу такое знать не полагалось. Это дело полиции. Я так им и сказал.
Гордость — вероятность 72–85%. Групповой показатель.
Гордость. Хм.
Такую эмоцию испытывать мне еще не доводилось, и чем она принципиально отличается, скажем, от самодовольства, я не представлял. Но логика считывалась. Пятый «А» знал про арест только то, что дошло до них через чаты. А десятый выяснил про флешку, причем от меня лично. Информация из первых рук. Естественно, они гордились. Инсайдеры.
