Принцесса по почте (ЛП), стр. 7

Элиза поняла, что произошло, лишь когда попыталась развернуть кобылу и почувствовала, как её юбка за что-то зацепилась.

— Хорошая девочка, — сказала она, спешиваясь.

Элиза привязала кобылу к дереву и высыпала овёс из сумки.

Она подумывала взять с собой книгу, но понимала, что в этом нет смысла. Она и так знала, что должна сделать. Вот только, начав, уже нельзя будет повернуть назад.

Элиза размяла шею и руки, прошлась по кругу и ещё несколько раз похвалила кобылу.

Ей казалось, что должно быть что-то ещё — какое-нибудь заклинание или особый ритуал.

Но ничего подобного не требовалось. Нужно было лишь собрать крапиву. И положить начало молчанию. Чтобы вернуть братьям человеческий облик, Элиза должна была собрать крапиву, соткать из неё полотно, сшить из него рубашки и надеть по одной на каждого брата. И с того мгновения, как она сорвёт первую крапиву, до той минуты, когда наденет последнюю рубашку на седьмого лебедя, ей нельзя будет произнести ни единого слова.

Ни по-немецки, ни по-английски. Вообще ни слова.

Элиза огляделась.

Ей нечего было сказать напоследок — ничего особенно важного. Да и сказать это было некому, кроме лошади.

Она схватила первый стебель крапивы. Боль пронзила пальцы. Казалось, будто в них одновременно вонзилась тысяча острых швейных игл. Элиза ахнула, но сумела удержаться от ругательства. Бросив сорванную крапиву на землю, она потянулась за следующей, на этот раз действуя осторожнее. Однако стоило потянуть слишком слабо, как стебель обламывался у верхушки, а такая крапива была бесполезна.

Стиснув зубы, Элиза опустилась на колени и принялась выдёргивать растения вместе с корнями. В заклинании не говорилось, сколько крапивы понадобится на одну рубашку, не говоря уже о семи. Не объяснялось там и то, каким образом из крапивы следует ткать полотно и шить рубашки.

Элиза предположила, что особенно красивыми они быть не обязаны. Но заросли оказались не слишком большими, а собрать всю крапиву ей нужно было за один раз. Поэтому она продолжала рвать и рвать.

Боль из почти невыносимой постепенно превратилась в нечто такое, чего она уже перестала ощущать. Её было просто слишком много. Начался дождь. Ветер по-прежнему дул, хлеща Элизу по лицу и промачивая насквозь. Вскоре она уже скользила по грязи, собирая всё новые и новые стебли крапивы. Куча сорванных растений опрокинулась и начала сползать по берегу к протекавшему неподалёку ручью.

Элиза бросилась удерживать её и беззвучно закричала, когда боль снова прорвалась сквозь онемение. Сумев наконец удержать крапиву, она подняла голову и увидела женщину, стоявшую на противоположном берегу ручья. По её чёрным волосам и тяжёлому шерстяному одеялу, в которое она была закутана, струилась вода.

Элиза села на пятки, изумлённо приоткрыв рот.

Неужели от боли ей уже мерещатся видения? Или это призрак?

— Не говори, — крикнула женщина. — Но ответь мне: сколько?

Элиза ещё мгновение смотрела на неё с открытым ртом.

Вспышка молнии озарила небо, и девушка заметила, насколько незнакомка похожа на Дэниела. Элиза подняла семь пальцев.

— У тебя уже достаточно, — сказала женщина. — Теперь тебе нужно возвращаться домой.

Элиза посмотрела на результаты своего труда. Она вырвала почти всю крапиву.

Но как теперь доставить её домой?

Мешок из-под муки, который она принесла с собой, был для этого совершенно непригоден. А оставить хотя бы часть собранного она не решалась.

— Твоя юбка всё равно испорчена! — крикнула женщина с другого берега.

Элиза посмотрела вниз и поняла, что та права.

Пока она ползала на коленях среди крапивы, грязь глубоко въелась в ткань платья. Юбка к тому же порвалась в нескольких местах, так что Элизе не составило труда оторвать её от лифа и переступить через неё. Она расстелила юбку настолько ровно, насколько смогла, и сложила на неё крапиву. Затем связала всё в большой узел, скрепив края ткани шпильками для волос. С противоположного берега мать Дэниела наблюдала, как Элиза неловко взбирается в седло, прижимая под мышкой громоздкий, то и дело смещавшийся узел. Тот немедленно свалился на землю, и с одной стороны шпильки выскочили из ткани.

Под пристальным взглядом женщины из народа кроу Элиза снова собрала крапиву в узел. Её руки пульсировали от боли и дрожали. Прижав свёрток к груди, она чувствовала, как острые, похожие на волоски шипы прокалывают ткань, царапая руку и шею. И всё же ей удалось снова забраться на лошадь.

Элиза зажала узел локтями и взяла поводья. Кобыла, хотя и была достаточно послушной, чтобы не брыкаться и не вставать на дыбы, происходящим явно не восторгалась.

Несколько минут она вообще отказывалась двигаться. Но затем совсем рядом ударила очередная молния, и кобыла стремительно сорвалась с места. Каким-то образом, сквозь ветер, дождь и темноту, им удалось вернуться на ферму.

Поначалу Элиза даже засомневалась, туда ли они приехали. Во всех окнах горели лампы, а перед домом стояла незнакомая карета с ещё запряжёнными лошадьми.

Элиза собиралась сразу отправиться в амбар и спрятать там крапиву. Она собиралась притвориться, будто из-за дождя у неё разболелось горло и поэтому она не может говорить.

Но в конце концов всё это уже не имело значения. Когда Элиза въехала на хозяйственный двор, ей навстречу выбежала Китти. Девушка схватила кобылу за поводья. Её лицо между веснушками было мертвенно-бледным.

Китти открыла рот, но, подобно Элизе, не смогла произнести ни слова.

О том, что она стала вдовой, Элизе сообщил Дэниел, вышедший из амбара.

Глава 8 

Следующие несколько дней прошли словно во сне. Даже если бы заклинание не запрещало Элизе разговаривать, она всё равно не смогла бы произнести ни слова. Плакать она тоже не могла — лишь сидела, оцепенев от потрясения.

Она знала мистера Людвига слишком недолго, чтобы по-настоящему оплакивать его, но его смерть перевернула весь её мир.

Новый мир. Новую жизнь, которую она только-только начала.

Самой большой поддержкой для Элизы стала Китти.

Китти, которая лишилась дара речи лишь однажды — когда не смогла найти слов, чтобы сообщить новой хозяйке о смерти мужа, — вскоре снова обрела свою обычную разговорчивость. И пока она болтала, руки её не знали покоя.

Она заботилась об Элизе с той же нежностью, с какой, должно быть, заботилась о собственных сёстрах: помогала ей умываться, одеваться и причёсываться, не переставая восхищаться густыми волосами Элизы и её прекрасными платьями. Именно Китти пришила чёрную траурную повязку к тёмно-синему бархатному платью Элизы для похорон. Именно Китти распорядилась едой, которую принесли соседи, и расставила блюда на столе, застеленном дамастовой скатертью, для поминального обеда.

Когда приехала Мэри, Элизе хватило одного взгляда на покрасневшие глаза и скорбно опущенные уголки губ бедной женщины, чтобы всё понять.

Мистеру Людвигу не следовало выписывать себе принцессу.

Элиза протянула Мэри руку, и та взяла её.

Китти принесла пожилой женщине стул, и Элиза с Мэри сели рядом с гробом, молча держась за руки.

Дэниел отвёз их в церковь.

Дети Мэри приехали в собственной повозке, захватив с собой Китти.

Элиза сидела на передней скамье церкви, настолько новой, что внутри ещё пахло свежими досками. По одну сторону от неё сидела Китти, по другую — Мэри.

Преподобный Гуд, тот самый священник, который совсем недавно обвенчал Элизу с мистером Людвигом, теперь произносил надгробную речь в память о её покойном муже.

Элиза даже не пыталась вникнуть в бесконечный поток его слов. Под вуалью её взгляд бесцельно блуждал по церкви, полной незнакомых людей. Некоторые открыто плакали по мистеру Людвигу, и от этого Элиза испытывала болезненный укол вины.

Она нигде не видела Дэниела и на мгновение запаниковала.

Сделав вид, будто хочет удобнее устроиться на скамье, Элиза слегка повернулась и сумела разглядеть его на самом заднем ряду.