Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 73

– Для нашей общины – абсолютно, – так же спокойно ответил я.

Не добавив больше ни слова, я круто развернулся и зашагал к выходу из разгромленного магазина, хрустя битым стеклом под тяжелыми ботинками.

Настало такое время, когда пустыми словами больше никто не бросается. А если кто‑то и попытается – очень скоро этот пустослов просто перестанет существовать в новом мире. Правила выживания выжгли всякую жалость. Поэтому мои слова о том, что их база будет стерта с лица земли в самое ближайшее время, если этот гнойник не рассосется сам собой – не просто угроза. Это четкое озвучивание намерений.

Я направился в сторону дома. Причем не поехал на броне, а пошел пешком. На то была веская причина: требовалось окончательно понять, зачистили ли мы район, или в тенях все еще таятся твари. Я снова и снова прокручивал в голове недавний бой. Я всадил в Альфу столько свинца, что, не изменись этот мир до неузнаваемости, был бы уверен – существ, способных выдержать столько попаданий, просто не бывает. Но он выжил.

Я мерно шагал по центру пустой улицы. По бокам, тяжело рыча двигателями, ползли машины эскорта: два броневика гэбэшных, похожих больше на машины, но уже показавшие себя, ощетинившийся стволами пикап. Водителям приходилось нелегко – они двигались рваными толчками, то и дело сцеплением удерживая тяжелые машины, чтобы не отрываться от меня и прикрывать фланги.

Вокруг царила мертвая тишина. Никого и ничего. И я получается, что бросал вызов молчунам. Вот мы! Идите под наши пули! Но никого не было, только люди. А ведь надеяться на то, что район зачищен не приходится. Вот чую я, да и головой понимаю, что это не реально.

– Это более чем странно. Но именно эта тишина и говорит о том, что Альфа жив и контролирует стаю, – пробормотал я.

Район выглядел жутковато. Можно было на секунду представить, что это обычный мирный город, жители которого просто взяли и разом уехали на пикники. Иллюзию разбивали последствия наших боев, которые мы еще не успели убрать. Глядя на искореженный металл и валяющиеся трупы, я понимал: уборка сейчас – вопрос выживания.

Трупы Молчунов нужно хотя бы сжечь, иначе от гниения полыхнет страшная зараза. Вспыхнет холера или чума, и вот тогда мы точно запоем фальцетом. Это будет настоящая лебединая песня человечества, без малейших шансов на возрождение. Останется только локти кусать от того, что по глупости пренебрегли элементарными мерами гигиены и санитарии.

Вечером, на базе, мы уплетали горячие «ленивые голубцы» – сытную мешанину из тушенки, капусты и риса.

– Да, ты прав, – мрачно кивнул Седой. – Мы точно не всех их тогда положили. Возле вертолета оставалось еще немало Молчунов, и они организованно ушли в сторону леса. Но вчера мы прочесали там всё. Никаких следов пребывания такой огромной стаи не обнаружили. А значит, они не разбрелись, а целенаправленно забились в одно конкретное укрытие, где мы еще не были.

За столом повисла тяжелая тишина. Седой, Летёха, Борец – мужики, с которыми я делился опасениями, перестали жевать и резко переглянулись. Воздух в комнате словно сгустился, когда на всех одномоментно снизошло пугающее озарение.

– Промзона, – тихо произнес я.

Мои боевые товарищи, забыв про стынущую еду, только молча закивали.

Я отложил алюминиевую ложку. Стук металла о край миски прозвучал в повисшей тишине неожиданно громко.

– А теперь у меня возникает главный вопрос, – произнес я, глядя каждому по очереди в глаза. – Стоит ли нам вообще предупреждать об этом Комитет Спасения?

Слова были опасными. Слишком опасными для нынешнего настроения на базе.

Опасность крылась в том, что наша община отнеслась к появлению Комитета с явным, почти осязаемым облегчением. Измученным выживанием людям было по большому счету плевать, кто именно будет стоять у руля – я или какие‑то военные из Комитета. Им нужна была твердая рука, адекватная власть, способная обеспечить защиту и порядок.

И пока что Комитет не дал ни единого повода заподозрить себя в звериной жестокости или диктатуре. Наоборот – то, как яростно и героически их бойцы ложились костьми, защищая свой сбитый вертолет, добавило им ореол мучеников. Это вызывало у наших людей острое чувство сопричастности и искреннее доверие к этой силе.

Седой тяжело оперся локтями о стол и подался вперед. Глубокие морщины на его лбу собрались в суровую складку.

– А ты вот мне ответь, друг мой сердечный, капитан Александр Корзун, – голос Седого звучал низко, с хрипотцой, и интонация была такой, словно он зачитывал мне обвинительное заключение. – Ты это сейчас почему сказал? Потому что о своей собственной власти печешься и конкурентов убирать удумал? Или реально думаешь, что этот Комитет и его бравые ребята – не за людей бьются, а окажутся в итоге такими же кровожадными тварями, как те волковские подонки?

Вопрос прилетел, что называется, не в бровь, а прямо в глаз. В самую десяточку, выбивая дух. Самое паршивое заключалось в том, что я и сам не мог дать себе однозначного ответа. Чего во мне сейчас было больше: уязвленного самолюбия или здоровой паранойи?

Разумом‑то я давно все для себя разложил по полочкам: в этом проклятом мире доверять нельзя никому. Мы с таким трудом сколотили нашу общину, мы заботимся о своих, сохраняем человеческий облик и понятные гуманные намерения. Но опыт выживания подсказывал, что это, скорее, исключение из новых правил. Шанс нарваться на то, что любая другая крупная и хорошо вооруженная организация окажется сборищем ублюдков с комплексом бога, стремился к максимуму.

– Если уж совсем честно – я не знаю, – тяжело вздохнул я, не отводя взгляда от Седого. – Но у меня есть стойкое убеждение. Эти товарищи, имея за спиной кучу стволов, бронетехнику и ресурс, слишком уж витают в облаках. Они уверены, что теперь им позволено абсолютно всё. Для них это просто вопрос времени – когда они решат зачистить город не только от молчунов и альф, но и от обычных людей, которые не захотят слепо им подчиняться.

– И ты решил чужими зубами их проучить? Подставить под удар стаи? – горько усмехнулся Седой.

Вместо оправданий я потянулся к разгрузке. Нарочито медленно отстегнул тяжелую черную рацию, выданную нам для связи комитетчиками. Поднял ее над столом и обвел взглядом всех присутствующих, выдерживая театральную паузу. Матовый пластик тускло блеснул в полутьме комнаты.

– Держи, Седой. Сообщи им наши догадки сам, что на промзоне легко не будет, – я протянул ему аппарат. – А там и посмотрим, какая будет реакция. Это и станет проверкой.

Седой хмуро принял рацию, коротко кивнул и нажал тангенту. Буквально через минуту дежурный связной Комитета Спасения уже выслушивал наши выкладки по промзоне. Эфир был на удивление чистым. Связь работала без привычного треска и статического шипения, отчего ледяной голос на той стороне звучал пугающе близко и отчетливо. Словно этот невидимый комитетчик сидел прямо здесь, за нашим столом, и лично участвовал в дискуссии.

Впрочем, нет. Как таковой дискуссии даже не получилось.

Динамик рации коротко хрустнул, выплевывая надменные, сочащиеся неприкрытым превосходством слова комитетского связного:

– Если у вас там все ссутся от страха, то в этом нет ничего страшного. Нормальное явление. В конце концов, кому‑то нужно быть мужиком и железной рукой налаживать новую жизнь, а кому‑то – просто подчиняться этому мужику. Будет там сидеть ваш мифический Альфа или нет – мне похер. Послезавтра мы должны показать всем в этой части города, какая мы на самом деле сила. И ты, капитан, нам в этом лично поможешь.

Именно этот высокомерный спич стал ответом Комитета на наши вполне обоснованные опасения по поводу того, где именно может укрываться стая Молчунов. Рация замолкла, оставив после себя тяжелое послевкусие чужого самодовольства.

– Ни хрена себе заявочки, – криво усмехнулся Седой. Он нервно потер покрытый жесткой щетиной подбородок. – Так и подмывает пожелать этим бравым парням обломать зубы о промзону. Прямо искренне хочется. Жаль только, что тут речь не о том, чтобы просто по морде получить в кабацкой драке. Человеческие жизни на кону. Свои же пацаны в мясорубку лягут! Но они же, мать их, военные… Должны же понимать, что без тщательной разведки соваться в такое осиное гнездо – чистой воды самоубийство.