Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 7

— Роки, ко мне! Извините! — она перехватила ошейник обеими руками. — Он вообще никого к себе чужих не подпускает, кроме меня! Даже на мужа рычит… Ну, рычал, пока этот козел…

— У вас дома целый зоопарк? Собака, козел… — хрипло, со сна, отозвался я.

Девушка осеклась, а затем звонко, нервно рассмеялась.

— Еще кот и рыбки…

Стройная, подтянутая. Но одежда… Казалось, она была облачена в какую-то высокотехнологичную вторую кожу. Лосины и топ из плотно прилегающей, словно прорезиненной ткани болотного цвета переливались в тусклом свете уличных фонарей. Как змеиная чешуя. Во всем ее облике было что-то подчеркнуто футуристичное, глянцевое, искусственное.

Но девушка была красивой. С правильными чертами лица. С грациозными контурами женственности. Таких можно было увидеть по телевизору. Из тех, на кого утром злой работяга, собираясь на работу, глазеет, чтобы не загонять свое и без того опущенное настроение ниже плинтуса. А там… Ножку подымем, тут припрыгнем, тут ручками покрутим. И все в купальниках и все как на подбор красотки.

— Еще раз извините, — она никак не могла успокоиться, поглядывая на пса, который упорно тянулся к моей руке. — Но это правда очень странно. Я специально выхожу ночью, чтобы даже заядлые собачники еще спали, или уже спали и Роки никого не сожрал. Ну, и чтобы самой спокойно позаниматься на площадке. А то пялиться начинают… — она вдруг смутилась. — Простите, я что-то сегодня болтаю без умолку. Сама не своя.

— Бывает, — я убрал руку в карман продрогшего пиджака. — Может, я просто пахну прошлым. Собаки, знаете ли, любят старые вещи. А что до вашей разговорчивости…

— Прошу простить, мне пора! — поспешно бросила она.

Девушка развернулась и легкой, пружинистой трусцой побежала в сторону гаражного кооператива, что темнел за зданием хосписа перед Радиационно-медицинским центром. Вот тебе времена! В девяносто девятом я не могу представить, чтобы такие красотки по ночам на тренировки выходили.

— А хороша, — тихо усмехнулся я, глядя ей вслед.

И тут же мысль обожгла сознание ледяным холодом: «она ведь даже не родилась, когда я отправился в ту роковую командировку в Югославию, или даже позже».

Словно почувствовав мой взгляд, девушка вдруг остановилась и обернулась. Она улыбнулась, и в полумраке блеснули ровные, ослепительно белые зубы.

— Вы странный! — крикнула она, поправляя в ухе какую-то крошечную белую каплю наушника. — Но Роки вы понравились! Хорошего дня! Ночи.

Я снова остался один.

В высотке напротив, этаже на седьмом, вдруг разом погасли все окна. Секунда — и свет вспыхнул снова. Я перевел взгляд на соседнюю панельку. Там происходило то же самое. Люди, которые почему-то не спали в этот предрассветный час, словно сговорившись, начали баловаться с выключателями.

Свет моргал. Включался. Выключался.

Сначала в одном доме. Потом в соседнем. Затем в здании хосписа вдалеке.

Это не было похоже на обычные перебои на подстанции. Это напоминало аритмичное, судорожное сердцебиение. Синхронное безумие электросетей.

Воздух вдруг стал тяжелым, густым, как перед сильнейшей грозой, от которой звенит в ушах. Волосы на затылке медленно встали дыбом. Моя оперативная чуйка, не просто подавала голос — она вопила дурниной, срываясь на ультразвук.

В мерцающем свете умирающих ламп безошибочно читалось одно: прямо сейчас, в эти самые секунды, в мире начинало происходить что-то непоправимое. И мой личный темпоральный сдвиг был лишь крошечной прелюдией к надвигающемуся кошмару.

Тишину двора разорвал агрессивный визг жженой резины. Стерильная идиллия засыпающего города треснула, когда к первому подъезду дома, рядом с детской площадкой, обдав брызгами воды из луж, подлетели два глухо тонированных микроавтобуса.

Тяжелые двери отстрелились с металлическим лязгом, и из нутра машин горохом посыпались крепкие, плечистые фигуры. Гражданские куртки не могли скрыть их волчью выправку. КГБ. Или как их тут теперь называют? Нас… называют.

Они брали меня в «коробочку». Классически, слаженно, без единого лишнего движения, отрезая любые пути отхода. Я профессионально начал считывать возможности. Но так… Сопротивляться не собирался. Медленно, чтобы не спровоцировать пальбу, поднял руки ладонями вперед.

— Гражданин Корзун? — Наверняка старший группы, мужчина с цепким, мертвым взглядом оперативника, шагнул ко мне вплотную. — Пройдемте. Без глупостей.

Я криво усмехнулся. «Гражданин»… Даже не «товарищ капитан». Что ж, гражданин так гражданин. Мое время вышло, пора играть по их правилам.

Я начал было подниматься со скамейки, когда воздух внезапно разорвался на части.

Это не было похоже на вой сирены или близкий разрыв снаряда. Это было нечто иное — звук, не имеющий источника, рождающийся отовсюду сразу. Тонкий, запредельно высокий, сверлящий частотами прямо в подкорку писк.

Он вонзился в череп раскаленной иглой. У меня мгновенно свело челюсть, заныли корни зубов, а перед глазами поплыли черные пятна. Источником были те самые стеклянные коробочки в руках людей. Появились пара зевак, которые из ниоткуда материализовались и почти не скрываясь выставили свои телефоны. Видео снимают?

— Что за хрень… — Старший инстинктивно, словно запрограммированный, полез во внутренний карман куртки.

Остальные бойцы сделали то же самое. Синхронно. Словно единый многорукий организм потянулся к светящимся экранам.

— Не смотрите!! — заорал я. Голос сорвался на хрип.

Я сам не знал, почему кричу. Это был чистый, первобытный инстинкт выживания, что отмечали во мне учителя в Академии. Тот самый рефлекс, что заставлял падать лицом в грязную лужу за долю секунды до прилета мины.

Но они уже смотрели.

Мир застыл. Словно невидимый режиссер нажал на паузу. Тишина обрушилась на нас. ТИШИНА. Исчез гул далеких проспектов, стих утренний ветер. Остался только этот высверливающий мозг электронный визг и тяжелое, натужное дыхание десятка замерших мужчин вокруг меня.

Старший опер, тот, что секунду назад холодно требовал пройти с ним, застыл изваянием. Его лицо, еще недавно волевое и жесткое, начало страшно оплывать. Челюсть безвольно, с каким-то влажным щелчком отвисла. Из уголка губ на подбородок потекла густая, тягучая слюна. Кожа на глазах меняла цвет: здоровый румянец сошел пятнами, сменившись мертвенной бледностью, а губы приобрели трупный, синюшный оттенок.

— Что вообще происходит? — выкрикнул я, переключаясь и настраиваясь на действие.

Глава 3

— Эй, командир?.. — неуверенно позвал один из молодых бойцов, стоявших у заднего бампера машины.

Он единственный замешкался, запутавшись в молнии, и не успел достать свой телефон. Звук его голоса стал спусковым крючком.

Голова Старшего повернулась. Медленно, с неестественным, механическим усилием, словно шейные позвонки проворачивались в густом киселе. Я увидел его глаза и внутренне содрогнулся. Белки мгновенно, с лопающимся звуком капилляров, залило густой краснотой.

Но страшно было не это. От лица человека веяло физически ощутимым жаром, как от открытой доменной печи. Глаза стали пустыми, краснели, словно кровь внутри него буквально закипала. На виске, там, где только что спокойно билась жилка, вздулась черная, узловатая вена. Она пульсировала в бешеном ритме, толчками прогоняя перегретую, мутировавшую дрянь прямо в мозг.

— Командир? — голос молодого сорвался. Он сделал шаг назад, его рука метнулась к поясной кобуре.

Резкий звук человеческого страха стал осязаемым.

Заторможенность Старшего исчезла в долю секунды. Он дернулся так, будто через его позвоночник пропустили разряд в тысячи вольт. Это не было движением тренированного человека — это был смазанный, нечеловечески быстрый бросок. Не человека… Но тогда кого? Я даже не успел моргнуть, как он уже оказался возле парня.

Удар. Я услышал влажный хруст ломающихся шейных позвонков даже с пяти метров. Голова молодого опера неестественно мотнулась на плечо, как у сломанной тряпичной куклы.