Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 69

– Кравцов! Ко мне! – рявкнул он на весь лес, глядя поверх наших голов.

Слова прозвучали таким хлестким, уничижительным тоном, словно он подзывал к себе нашкодившую, полудохлую шавку, которую при этом искренне ненавидел.

Я увидел, как Крава в кузове пикапа напрягся. Он перевел взгляд на меня, словно ища поддержки, затем тяжело посмотрел на капитана. Что‑то мне подсказывало: дай ему волю, он бы с огромным удовольствием остался стоять в кузове, выбрав мою общину.

Этот окрик и в целом мгновенно изменившийся тон Лыкова красноречиво свидетельствовали об одном: всё то относительное дружелюбие на трассе было ничем иным, как дешевым спектаклем для отвода глаз.

Купился ли я на эту постановку? Ни на секунду. В этом сгнившем мире я давно перестал делить людей на «хороших» и «плохих». Моя философия была предельно прагматична: любой, кто идет на контакт, кто не открывает огонь на поражение без предупреждения и не пытается сразу же прогнуть тебя откровенным хамством и стволами – это потенциальный союзник. Или, как минимум, переговорщик. А с переговорщиками можно работать. Даже если у них сорвана планка

Не верю я, что в этом сгнившем мире остались добряки. Искренне не верю. А если где‑то подобный святой индивидуум и затесался, то новые реалии сожрут его с потрохами до ближайшего заката.

Кравцов, хмуро глянув на меня, подчинился. Спрыгнул с пикапа, хрустя сухими сосновыми ветками под тяжелыми берцами, и подошел к армейскому джипу. Лыков удовлетворенно, почти по‑хозяйски кивнул.

– Оставайся там, где стоишь, капитан КГБ Республики Беларусь, – процедил Лыков, нарочито выделяя каждое слово уже мертвой должности. – А мне нужно приватно поговорить с моим человеком. То, что вертолет находится на твоей земле – хотя теперь здесь всё земля Комитета Спасения – вызывает у меня слишком много вопросов. Не ты ли его и людей Комитета?

Я не сдвинулся с места.

– Не боишься, «спасатель», что прямо сейчас получишь пулю в лоб за такие заявления? – тихо, но так, чтобы он услышал, спросил я.

– Не‑а, – Лыков криво усмехнулся, не отводя взгляда. – Мы за тобой наблюдали, Корзун. Понемногу, с воздуха. Пожалуй, ты один из немногих выживших в городе, кто еще способен мыслить адекватно. Но давай смотреть правде в глаза: реальная огневая мощь сейчас на моей стороне.

– Как знать, капитан. Слишком уж ваш Комитет самоуверен. А слепые зоны, как по мне, обычно приводят к летальному исходу, – бросил я ему.

Чтобы показать, что его угрозы на меня не действуют, я вальяжной, показательно расслабленной походкой подошел к нашей кустарной бронемашине и оперся спиной о горячий, пыльный металл капота. Но при этом руки завел за спину и поднял вверх указательный палец. Жест, который Лыков видеть не мог, но который прекрасно считали мои парни. «Оружие к бою, глаз не спускать».

Напряжение висело в воздухе плотным, удушливым смогом. Но меня успокаивало одно: первая боевая группа моей общины уже прошла кровавое крещение. Они знали, как пахнет смерть, и умели работать в стрессовых ситуациях. И если прямо сейчас начнется бойня, то мы, может, и поляжем здесь, но предварительно пустим столько крови этим «потенциальным союзникам», что они захлебнутся.

Капитан допрашивал Кравцова минут десять, не меньше. Глухой ропот их голосов тонул в шуме остывающих двигателей. Я сверлил взглядом Лыкова, почти уверенный, что Крава – если еще не до конца «мой» человек, то точно не та сволочь, которая станет наговаривать на общину ради спасения собственной шкуры.

Наконец, Лыков похлопал Кравцова по плечу и тяжелым шагом направился ко мне.

– Что ж, Александр Корзун… – задумчиво протянул он, останавливаясь в паре метров. – Судя по тому, что записали наши беспилотники, и тому, что сейчас подтвердил мой человек… Я предлагаю тебе следующее. Ты прибываешь в штаб Комитета Спасения и приносишь там вассальную клятву.

Я не удержался от сухого смешка. – Капитан Лыков, у вас там в Комитете решили в Средневековье поиграть? Или сразу в рабовладельческий строй? Что еще за клятвы феодалу?

– А ты что предлагаешь? – огрызнулся военный. – Мне с тобой договоры на бумаге с печатью подписывать, а потом в разрушенный суд идти за неисполнение контракта?

– Логично, – кивнул я. – Ну, давай так. Чтобы без стрельбы, по‑доброму и по‑человечески: сперва вы на деле покажете, как умеете спасать. Докажете свою пользу. А уж потом я приму решение о союзах.

Лыков зло ощерился, показав желтоватые от табака зубы. – Мы можем просто прийти и забрать у тебя всё. Силой, – решил он перейти к прямым угрозам.

– Так придите и возьмите, – мой голос стал ледяным, вся вальяжность испарилась. – Танк подгоните? Валяйте. Нам есть чем жечь броню, и поверь, это не банальные бутылки с бензином. Решите устроить на нас сафари с помощью своих дронов? Давай не заниматься дешевой хиромантией, капитан. Давай по фактам. Прошло уже столько времени с начала пиздеца. А на моем районе ваш хваленый Комитет так и не появился. Я сам взял район в свои руки. Я своими силами разгромил группировку ублюдков, которые завели там рабовладение. И где вы были «спасатели»? Почему сейчас я должен тебе верить?

Военный промолчал. Его цепкий, холодный взгляд медленно скользнул по нашему кустарному броневику. Он явно оценивал толщину наваренных листов, углы наклона, прикидывал уязвимости. А я смотрел на его «Тигр» и думал о том, что, возможно, наш Летёха был чертовски прав – штатное бронирование этой армейской махины способно выдержать прямое попадание из гранатомета.

Но Лыков не знал наверняка, есть ли у нас гранатометы. В этой игре в апокалиптический покер блеф оставался моим главным оружием.

Вид у военного вдруг стал озадаченным, почти задумчивым. Он то и дело переводил тяжелый взгляд со своего вылизанного «Тигра» на нашу закованную в кустарную броню машину, словно в уме прикидывал варианты и едва сдерживался, чтобы не предложить мне равноценный обмен. В лесу повисла гудящая тишина, прерываемая лишь треском остывающих двигателей да шорохом сухого ветра в кронах сосен.

– Что скажешь по той промзоне, которая находится рядом с вами? – неожиданно, резко сменив тему, спросил он. – Что знаешь про рембазу? Какая там тяжелая техника осталась на консервации, и что вообще за забором происходит? Это ведь в лесу, бок о бок с твоим районом, меньше чем в километре от крайних жилых домов.

– А своими хвалеными «птичками» вы это отследить уже не можете? – с усмешкой парировал я и тут же, поймав его взгляд, всё понял. Пазл сложился,

– Над ремонтной базой глушат сигнал или тупо сбивают ваши беспилотники?

Лыков едва заметно, болезненно поморщился. По всей видимости, эта база им не далась, став костью в горле Комитета Спасения. И когда они пробовали взять ее с наскока… Тут я начал сопоставлять факты. Пару дней назад я слышал глухие, тяжелые раскаты, доносившиеся как раз с того направления. Тогда я списал это на грозу, но теперь понимал: Комитету дали там жестокий огневой отпор.

В голове сразу закрутился логичный вопрос: почему те, кто захватил стратегическую рембазу (где, на минуточку, обслуживались и танки, и БТРы, и другая серьезная броня), сидят за забором безвылазно? Почему не расширяют территорию, не зачищают город? Либо их там критически мало и они трясутся над каждой каплей соляры, либо там окопалась очередная поехавшая община, построившая культ на фоне массового сумасшествия и изоляции.

– Промзона почти примыкает к той самой рембазе. Да ты и сам ее знаешь, ты же местный, – продолжил Лыков, шагнув ближе. – Так вот, странно, что те, кто контролит рембазу не взяли промзону. Там же есть, ну должны быть, продовольственные склады. Конечно, небольшие, не чета огромным Могилевским базам за городом, но еды там столько, что можно очень неслабо поживиться. Поэтому мы будем проводить силовую акцию. Зачистку.

Он сделал паузу, гипнотизируя меня взглядом.

– И ты, Корзун, не будешь принимать в ней участия. Ты будешь лишь наблюдателем. Встанем на высотке, и ты своими глазами посмотришь, как мы работаем. Оценишь огневую мощь и тактику. А после того, как мы возьмем базу и склады, ты спокойно принесешь ту самую клятву верности, которую от тебя потребует мое руководство. Подтвердишь свое звание в нашей системе. И останешься здесь местным удельным князьком. Да, ты будешь платить налог, делиться ресурсами, но пойми главное: мы – это уже государство. Мы возвращаем закон.