Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 55
Более того, обнаружив в квартирах солидные запасы соли – некоторые хозяйки очень основательно готовились к сезону засолки огурцов, – наши женщины наладили производство самодельной тушенки. Так мы методично спасали скоропортящиеся белковые запасы, выгребая их из множества обесточенных холодильников по всему нашему дому.
В какой‑то момент, инспектируя наши запасы, я с удовлетворением понял: самодельной тушенки, плотно закатанной в пузатые трехлитровые банки, у нас скопилось куда больше, чем той заводской, которую мы с боем успели вынести из супермаркета в первые дни. Запасов было бы еще больше, но вот соседний магазин – второй крупный супермаркет, располагавшийся метрах в двухстах напротив нас, ближе к густому лесу, – подчистую выгребали наши конкуренты.
Мы словно негласно разделили сферы влияния и кормовую базу. Своеобразный вооруженный нейтралитет. Осторожно присматривались друг к другу, и, возможно, в скором времени последовал бы следующий раунд напряженных переговоров. На них я мог бы…
Нет, разумеется, не признать себя безвольным подчиненным этого Волка или кого‑то еще из его отмороженной своры, но, по крайней мере, попытаться выстроить с ними хрупкие союзные отношения. Особенно это было актуально в свете последних событий: мы всё чаще слышали глухую автоматическую стрельбу вдалеке, за лесной полосой. Мы видели, как по разрушенному району на огромной скорости, нигде не притормаживая, носились чужие бронированные машины – это явно работала чья‑то моторизованная разведка.
Выжившие люди стремительно сбивались в стаи, в банды, в жестко иерархичные общины. Началась своеобразная кровавая гонка вооружений и стратегий: кто сыграет умнее, кто окажется лучше подготовлен к затяжному противостоянию – тот и будет не только жить сам, но и железной рукой регламентировать жизнь других.
И да, я был внутренне готов эту новую жизнь регламентировать. Я собирался строить новую систему. Ибо я твердо считал, что только подобие государства, жесткий порядок способны переломить ход этого чудовищного апокалипсиса и создать на руинах что‑то жизнеспособное. А вот та дикая анархия, которую я наблюдал вокруг – это прямой путь в никуда, в бесконечное кровопролитие, тотальную жестокость и окончательную потерю человеческого лица.
Я медленно прожевывал очередной кусок на удивление вкусной мясной котлеты. Лидия Ивановна, наша главная повариха, была, конечно, настоящей искусницей. Она умудрялась кашеварить из ограниченных запасов на три десятка ртов так, словно мы сидели в приличном ресторане, а не в осажденной нелюдями крепости.
Но, прожевав пищу, я поднял глаза и внимательно посмотрел на собравшихся. Здесь, в импровизированной столовой, сейчас находилась вся наша община. За своими тактическими мыслями я даже не сразу заметил повисшую в воздухе тяжелую, звенящую тишину: никто больше не ел. Все, не отрываясь, смотрели только на меня, молча ожидая, когда я наконец пресыщусь, отодвину тарелку и произнесу то, что они все жаждали услышать. Главный, леденящий душу вопрос физически витал в спертом воздухе: что это сегодня было на улице?
Я быстро проглотил последний кусок. Намеренно не стал ничем запивать, хотя от волнения в горле пересохло и очень хотелось пить. Но сказать людям правду нужно было прямо сейчас, не оттягивая неизбежное.
– Да, они эволюционируют, – громко и четко произнес я, разбивая тишину. – Да, прямо у нас по соседству теперь бродит одна из таких умных тварей. И с этой секунды мы все должны исходить из того жуткого факта, что теперь мы сталкиваемся не с бездумным мясом, а с расчетливым противником. А значит, от нас требуется еще большая концентрация, бдительность и абсолютная сплоченность…
– А мы… мы справимся? – дрожащим голосом спросила та самая женщина, которую мы только что с боем вытащили из соседнего дома и привели в общину. Она куталась в чужую кофту и смотрела на меня испуганными, заплаканными глазами.
– А кто в это не верит, может прямо сейчас собирать вещи и идти к соседям, – я жестко рубанул ладонью воздух, махнув рукой в ту сторону, где примерно в двух километрах от нас укреплялся штаб наших конкурентов, противников, а возможно, и будущих врагов. – Как раз они очень любят рабство и покорных овец. Не поймите меня превратно: это не значит, что системы жесткого принуждения нет у нас. Она теперь будет везде, по всему миру. Таковы новые правила игры. Но вот откровенного, бесправного рабства в этих стенах не будет никогда! И если кто‑то вдруг хочет покинуть нашу общину – я никого силой не держу! Дверь открыта. Но принимайте решение и уходите прямо сейчас. А если остаетесь, то слушать и беспрекословно выполнять будете всё, что скажу я, и что прикажут вам старшие люди, назначенные мной лично.
Я говорил намеренно грозно, сухо, не оставляя места для сантиментов и не жалея людей. Да и нечего их сейчас жалеть. Время пришло такое – страшное, безжалостное, не до пустой жалости. Наступило время убивать ради того, чтобы жить, а порой – и жить только ради того, чтобы убивать.
Глава 2
Ночь для нас теперь – словно бы раннее, звенящее утро. Хотя и настоящее утро по‑прежнему остаётся сурово рабочим. В этих новых, вывернутых наизнанку реалиях самое главное – научиться не спать в темноте, не клевать носом на посту, но при этом чувствовать себя не выжатыми лимонами, а выспавшимися и даже бодрыми духом.
Надо признать, последнюю привычку прививать людям было мучительно сложно. Человеческая природа сопротивлялась. Да и сейчас Что удивительно (и, возможно, в этом кроется определённая заслуга природной гибкости детского ума и не закостенелой психики), но именно дети и, в некоторой степени, подростки стали теми, кто уже на третий‑четвёртый день начал находить что‑то хорошее во всём этом мрачном происходящем. Хотя, казалось бы, объективно хорошего тут ничтожно мало.
Но факт остаётся фактом: шумные, живые, подвижные игры с беготней по этажам достаточно быстро и безвозвратно пришли на смену глухому, неподвижному залипанию в экраны мертвого ныне пластика. Прошло не так много времени, да всего ничего, но мы учим и воспитываем детей, чтобы они, выйдя из убежища, не были дичью, но только хищниками. Но правильными зверьми, которые грызть за справедливость будут. Я надеюсь, иначе все смыслы теряются.
Мне‑то, человеку, у которого двадцать шесть лет были безжалостно вычеркнуты, выброшены из жизни, искренне не понять того облегчения, с которым даже иногда и взрослые радуются этим переменам. Неужели в том, прошлом мире, настолько серьёзной была проблема? Неужели дети до такой степени не хотели заниматься нормальными развивающими играми, бегать, сбивать колени, а сидели сутками, сгорбившись, только в телефонах, играя в них часами напролёт, словно в какую‑то портативную компьютерную приставку?
А вот со взрослыми оказалось куда как сложнее. Намного. Матери и отцы с пеной у рта отказывались признавать новую, жестокую реальность, отказывались понимать, что их шестнадцатилетние, вчера ещё домашние дети, начинают настоящую, суровую взрослую жизнь прямо здесь и сейчас. И если они не станут самостоятельными, не выйдут из‑под опеки, то сгинут быстрее при старом подходе к воспитанию.
И наша выживающая община чисто физически не может выдавать какие‑либо социальные гарантии, пособия или поблажки по возрасту. Правило одно: работать нужно всем. До кровавых мозолей.
А ведь многие, да что там – подавляющее большинство из тех, кто попадал под крыло моей общины, умели в моём сугубо практичном понимании разве что только бумажки в офисах перебирать да по клавиатуре стучать.
Больше половины этих холеных мужиков оказались совершенно не приспособлены даже к тому, чтобы элементарно заменить протекшую прокладку в кране или ржавый гвоздь в стену забить, не отбив себе пальцы. Вот только существующий нынче мир диктует свои, волчьи законы: он предполагает, что либо ты сцепишь зубы и научишься всё это делать, работая руками, либо ты станешь абсолютно ненужным – ни общине, ни кому бы то ни было вообще. Балласт здесь не выживает.
