Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 2
Я схватился второй рукой еще и за брезентовую стропу, когда многотонная машина, наконец, с ревом оторвалась от истерзанного бетона.
Макс, глядя в никуда, что-то быстро шептал себе под нос — вряд ли православную молитву. Может, шаманский ритуал исполнял? Шучу, конечно. Но в моменты смертельной опасности и запредельного напряжения внутренний юморок просыпается тот еще — черный, защитный.
— Есть отрыв!
— Уходим! Хрен вам!
Мужики радостно кричали, сбрасывая оцепенение, ну и я отрываться от коллектива не стал.
— Ура! — закричал я наше, постсоветское, самое правильное слово.
— А помирать нам рановато, — криво усмехнулся Макс.
— Есть у нас еще дома дела… — подхватил фразу Миха.
— Главное, чтобы молодая узнала, какой у парня был конец, — вставил и я свою циничную копейку в общую поэзию выживших.
Ил набирал высоту неохотно, тяжело. Как будто кто-то привязал к хвосту самолета гигантскую резинку, и она растягивалась до предела, но никак не отпускала.
Зря я, кстати, гнал на сербов. В круглом иллюминаторе мелькнули стремительные силуэты — совсем рядом прошли МиГи сербских ВВС. Ну, хотя бы теперь пиндосы не будут бить безнаказанно, как в тире.
— Так они сопровождают! — выкрикнул я, испытывая немалую гордость и радость за братушек.
Но с другой стороны, холодный рассудок подсказывал: натовцы мгновенно обратят внимание на неповоротливый транспортник, который так тщательно опекают сербские истребители. Спасибо братушкам, конечно, но мишень мы теперь первостепенная.
— С-сук! Только бы выйти из зоны и набрать безопасную высоту, — процедил Миха.
И тут нас снова рвануло.
Удар пришел прямо в хвост. Страшный толчок швырнул самолет. Я так резко дернул рукой, вцепившись в поручень, что с тошнотворным хрустом вылетел сустав, а в следующую секунду меня и вовсе сорвало с десантной скамейки. В отсек мгновенно ворвался ледяной сквозняк, и надсадный рев моторов начал захлебываться в жутком свисте воздуха, бьющего из пробоин.
— Пробоина! — заорал я, стараясь хоть как-то привстать с прыгающего пола и слепо хватаясь свободной рукой за стропу.
Самолет начал крениться, заваливаясь на крыло. Перегрузка словно припечатала меня к борту. Внутрь грузового отсека хлынул морозный воздух вперемешку с едкой гарью. Летуны отчаянно пытались выровнять подбитую машину, но тяжелая птица уже неотвратимо клевала носом. Из кабины пилотов доносились крики. В них не было отчаяния или бабьей паники — только сухие команды, но разговаривать в таком чудовищном шуме было нереально, приходилось орать на разрыв голосовых связок.
Я проводил взглядом Беркута. Этот железный мужик умудрился даже в таком крутом пике, перехватываясь руками за стропы, добраться по наклонной палубе до бортового техника по авиационно-десантному оборудованию.
— Что там… скаж… мы… пада…? — сквозь свист и грохот я уловил лишь обрывки слов Макса.
Но всё и так было предельно ясно. Вероятность того, что моя молодая жена не увидит конец парня, стремительно приближалась к ста процентам. А жаль… Но «Рубеж»? Что будет с ним? Где мы вообще сейчас падаем? Над Балканами. Сколько-то минут мы успели пролететь. Над Черногорией? Или уже через Словению пошли?
Я встретился глазами с Серегой. Молча кивнул ему. Он кивнул в ответ. На его губах играла скупая, жесткая улыбка — именно так, как и подобает встречать мужественному человеку неизбежную смерть. Перевел взгляд на Миху — на его лице застыла та же обреченная, но спокойная решимость. Никто не паниковал. Мы будем держать лицо до самого конца… Так и нужно. Эх, молодая…
Вдруг в жуткую какофонию разрушающегося самолета вмешался еще один звук. Тонкий, нарастающий гул… исходящий от металлического ящика с «Рубежом». Беркут, оказавшийся рядом с контейнером, тоже замер и вслушивался. Значит, мне не показалось. Контузия тут ни при чем.
— Свет… Свет, твою же… — прошептал я, но в этом ревущем аду меня вряд ли кто-то услышал.
Сквозь щели бронированного ящика с секретной аппаратурой начал пробиваться пульсирующий, неземной свет. Такого просто не могло быть. Внештатная сработка! Самолет в штопоре продолжал терять высоту, а я в эти секунды не мог определиться, что именно сейчас волнует и пугает меня больше: неизбежный удар о землю или этот аномальный свет от мертвого «Рубежа». Наверное, всё-таки свет.
— Коды⁈ Миха, ты вводил коды⁈ Кто-нибудь вводил коды⁈ — истошно выкрикнул я, но мой голос потонул в грохоте.
Ослепительная, нестерпимо яркая вспышка заставила меня крепко зажмуриться. И открыть глаза я уже не успел.
Темнота…
Республика Беларусь, южная окраина города Гомель, наше время
Ледяные капли лупили по лицу с пролетарской ненавистью в буржуазии. Я разлепил веки. Темнота, дождь и… маленькая жаба, которая таращилась на меня с явным неодобрением. Я ей что-то обещал? Жениться? Так женат. Стоило мне моргнуть, как она тактично свалила в кусты. Обиделась, наверное, царевна-лягушка.
Лежал щекой в грязи. Правый бок ныл так, словно по нему проехался асфальтоукладчик, но, осторожно пошевелив конечностями, я с удивлением понял: переломов нет. Даже скорая не понадобится. Стоп… Какая, к черту, скорая? Я же падал в самолете над Балканами. Выбросило взрывом? Но тут же своя скорая? Протокол…
Во тьме вдруг, словно маленькие фонарики, зажглись два желтых огонька. Или это игра света? Не так далеко вроде бы проехала машина с включенными фарами.
Я замер. Лишь глаза лихорадочно шарили по грязи в поисках хорошего дрына. Волк. В памяти некстати всплыли байки из моего нового гомельского микрорайона — перед самым отлетом на задание, говорили, что там волки совсем оборзели и начали жрать людей.
Но этот-то волк — югославский! Палок поблизости не было. Пальцы нащупали лишь увесистый кремень — из тех, какими моя теща заряжала воду у телевизора во время сеансов Чумака и Кашпировского. Отличное оружие против хищника. Нет, не теща, — она неплохой корм. Но если заряжен камень тещиной энергией, так и вовсе — оружие массового поражения. Теща у меня еще та атомная электростанция.
Я приготовился дорого продать свою жизнь, да хоть зубами грызть зверюгу. Но волк как-то странно на меня посмотрел. В его глазах мелькнуло то ли узнавание, то ли глубокая брезгливость. Или… просьба о помощи? Может не время к нападению, зверь сыт?
Он повернулся ко мне плешивым задом и трусцой растворился во тьме. Судя по шороху, зверь был не один. Умные твари. Поняли, что с помятого меня взять нечего, ну или дорого обойдется зверюгам общение со мной. Но что-то тут было не то… странно вел себя зверь.
Я вцепился в ствол молодой елочки и со стоном поднялся. В сумерках у корней блеснули мокрые шляпки маслят. Эх, сейчас бы по грибы… Но выживать и собирать грибочки где-нибудь в Словении — так себе идея.
В голове набатом забилась тревога. Провал миссии! А пацаны? Миха, Серый, Макс… Как они? Неужели я один выжил? А как же перевод в Минск, четырехкомнатная квартира от «министерства», жена, которая вот-вот должна родить? Стоп. Отставить панику. Живой — уже чудо. А дальше связь и действия по протоколу.
Я оглядел себя под проливным дождем.
— Красавец! — мрачно усмехнулся я.
Пиджак порван в трех местах, правый рукав держится на честном слове. Штанина разошлась по шву так удачно, что лишь чудом не проветривалось самое ценное мужское достояние. Явиться в таком виде к братушкам-сербам — значит, опозорить державу.
— Вот сербы удивятся, — пробормотал я. — Подумают, дикари прилетели.
Так да, дикари к ним и прилетели, только не на «сушках» или «мигах», а на «стелсах» и «эфках». И бомбят.
Я полез во внутренний карман и достал гордость Конторы — новенький, неубиваемый мобильник «Ericsson». Связи, естественно, не было, а экран был мертв. В Гомеле далеко не во всех местах мобильная связь ловила, так что зря доставал аппарат.
— Калашников лучше, он безотказный, — философски заключил я, пряча бесполезный кусок пластика обратно.
