Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 167

Именно поэтому я и решил уже как больше месяца назад перенести сюда основную часть населения. Прежние помещения давно перестали соответствовать нашим потребностям, а здесь можно было организовать не просто временное убежище, а настоящий центр общины. С больницей, мастерскими, складами, учебными классами и нормальной системой охраны. Разумеется, если удастся договориться с людьми, которые считали медцентр исключительно своей территорией.

А вот с этим возникли проблемы.

Главный врач, ну тот, который взял на себя такие функции, Артур, встретил меня возле лестницы на второй этаж.

– Александр, нам необходимо поговорить, – заявил он, даже не поздоровавшись.

– Доброе утро, док. И вам не хворать. Что случилось? Может мыши ваши дали результат и у нас есть антидот? – я, понимая, о чем может идти разговор, сразу переводил его в иное русло.

Но… не вышло.

– А мышах после. Я подготовлю доклад и зачитаю его на Совете. Но вы собираетесь заселить второй и третий этажи! – сказал он.

Еще и кулаки сжал, словно в бой собрался.

– Собираюсь, – подтвердил я. – А что, они уже кому‑то проданы? Или оформлены в наследстве?

И в шутку перевести возможный конфликт не удалось.

– Это медицинские помещения! – возмутился врач. – Здесь должны находиться больные, персонал, оборудование. Вы понимаете, что превращаете лечебное учреждение в общежитие? Нет, я понимал, что это произойдет. Но ведь разговор был о том, что заселим первый этаж, пятый…

– Шестой и седьмой. Нет. В такую ловушку людей не отправлю. Первый этаж нужен по администрацию. Со второго до четвертого – жилые. Медицинские выше.

Я посмотрел на него, затем на длинный коридор, в котором уже стояли несколько женщин с детьми. Те, услышав разговор, замерли, явно опасаясь, что их сейчас отправят обратно.

– Доктор, – произнёс я, стараясь сохранять спокойствие, – у нас нет столько больных, чтобы занимать три этажа. Зато есть люди, которым негде жить. И среди них дети, беременные женщины, старики. Предлагаете оставить их на улице, чтобы ваши пустые палаты не потеряли медицинскую девственность?

– Не передёргивайте! – вспыхнул он. – Сегодня больных мало, а завтра? Вы хоть представляете, что произойдёт, если начнётся эпидемия? Или если нам привезут десятки раненых после очередной вашей операции? Мы станем притягательным центром. Всем лечится нужно. Это такая вот добрая дипломатия.

– Нет, Артур, нет… И первый этаж занят будет. Тренажерный зал сюда, тренировочные комнаты. Тут просторно. Все… – я уже не стесняясь проявлял свое раздражение. – Разговор закончен. Мышей вылеченных сперва покажите. Потом молчуна… Нет? И от меня – нет.

Пока мы спорили с главным врачом, на парковке разгорелся новый конфликт. На этот раз уже без всяких медицинских тонкостей. Двое мужчин сцепились возле грузовика, пытаясь доказать друг другу, кому принадлежит место в комнате на третьем этаже. Один утверждал, что приехал первым, второй – что у него трое детей и потому он имеет преимущество. Вокруг собралась толпа, кто‑то пытался разнять спорщиков, кто‑то подзуживал, а одна женщина уже громко требовала немедленно вызвать Корзуна.

Вызвали. То есть я сам подошёл, привлечённый шумом.

– Что происходит? – спросил я, остановившись возле дерущихся.

Мужчины мгновенно разошлись, хотя продолжали испепелять друг друга взглядами. Первый, коренастый, с разбитой губой, принялся объяснять, что занял комнату ещё утром. Второй, высокий и худой, перебивал его, утверждая, что ему обещали именно это помещение. Оба говорили одновременно, и через минуту я уже начал жалеть, что не остался спорить с главным врачом.

– Так, – поднял я руку. – Замолчали оба. Кто распределяет помещения?

Из толпы вышла молодая женщина с папкой в руках. Лицо у неё было измученное, волосы выбились из причёски, а на щеке красовалось чернильное пятно. Судя по всему, она уже успела проклясть тот день, когда согласилась заниматься расселением.

– Я, Первый. Только они не хотят слушать. У нас комнаты распределяются по семьям, а эти…

– А эти решили, что громче всех кричащий получает отдельную квартиру? – закончил я за неё.

Мужчины промолчали.

– Значит, так. Комнаты распределяются по утверждённым спискам. Семьи с детьми получают преимущество, но не потому, что кто‑то сильнее машет кулаками. Все остальные размещаются по наличию мест. Кто не согласен, может подать жалобу. Но драться из‑за квадратных метров я запрещаю категорически. Мы сюда не коммунальную войну устраивать приехали.

– А если места не хватит? – спросил высокий. – У меня была трешка в доме.

– Тогда будем уплотняться. Или вы предпочитаете вернуться туда, где по ночам молчуны под окнами гуляют? Ну и в холод? Вали! – я жестко указал рукой в сторону города.

Он покачал головой.

– Простите, Первый… – промямлил мужик, который…

Да никакой. Разнорабочий, почти бесполезный для общины. А все туда же.

– Вот и прекрасно. А теперь оба помогаете разгружать машины. До вечера. Бесплатно. Считайте, что это общественно полезные работы за нарушение порядка.

Борец, стоявший неподалёку, одобрительно хмыкнул. Я же повернулся к женщине с папкой и попросил немедленно вывесить списки распределения помещений возле входа. Иначе к вечеру здесь начнётся полноценная гражданская война за право спать поближе к окну.

Сергей появился ближе к полудню. Его привезли на старом микроавтобусе, судя по рассказу водителя, пытался выяснить, сколько у нас автоматов и есть ли настоящие пулемёты.

Сам Сергей выглядел усталым, но держался уверенно. Я помнил рассказы о нем ещё по истории с общиной Волка, откуда он сумел выбраться вместе с женой и сестрой. Андрей говорил. Теперь судьба занесла его в детский сад, где собрались выжившие из соседних домов.

Мы встретились в небольшом кабинете на первом этаже. Здесь ещё пахло лекарствами и свежей краской, а на стене висел плакат с рекомендациями по профилактике сердечно‑сосудистых заболеваний. В нынешних условиях советы правильно питаться, избегать стрессов и ежедневно гулять на свежем воздухе выглядели особенно издевательски. Я указал Сергею на стул, сам устроился напротив и попросил рассказать всё по порядку.

– Фух… – выдохнул я.

Вся эта суета с переселением, с попытками вновь переиграть кому какие палаты‑комнаты… Достали. Пороть буду. Хорошо, что к процессу активно подключился Седой. Он тихий, уважаемый, не быстро, но разрулит любую ситуацию. А я устал.

– Ну, рассказывай! Потом будешь нас критиковать, понятно, что крики, неорганизованность… Но это наше. Рассказывай, – сказал я.

– Да у вас – Жизнь! Я сижу и ах…

– Еще у нас не матерятся. Стараются.

– Простите, Александр… А у нас в детском саду народу было много, – начал он, устало потирая лицо. – А сейчас дети, женщины, старики. Мужиков почти не осталось. Когда молчуны полезли, наши пошли их выбивать. Почти всех положили. Кто в первые дни, кто потом. Сейчас оборону держим как можем, но долго так не протянем.

– Кто у вас главный? – спросил я.

– Марина Павловна. Она раньше заведующей была. Сейчас всем руководит. Женщина крепкая, хотя похудела так, что страшно смотреть. Кожа на лице висит, будто на десять лет постарела. Но держится. И остальных держит.

Я кивнул. Подобных людей за последние месяцы встречал немало. Обычные учителя, врачи, воспитатели, инженеры, которые вдруг оказались во главе маленьких общин и вынуждены были принимать решения, от которых зависели десятки жизней. Не потому, что мечтали о власти, а потому, что больше некому.

– А что с санаторием? – спросил я. – Андрей докладывал, что там детей много и вооружённая охрана имеется.

Сергей помрачнел.

– Там всё сложно, Первый. Детей действительно много. До шестнадцати лет принимают, старших уже не хотят. Взрослые у них есть, врачи, воспитатели, охрана. Запасы большие, они в первые дни супермаркет захватили. Только дорого им это обошлось. Несколько человек погибло, пока продукты вывозили. Теперь считают, что всё добытое принадлежит только им.