Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 160
– Что‑то есть захотелось, – сообщил я пустой комнате.
И тут же вспомнил о Насте и Мишке. Они должны были уже давно проснуться. Интересно, чем сейчас занимаются? Настя наверняка снова пытается чему‑нибудь научить нашего пятилетнего сорванца, а тот изображает величайшего мученика всех времён и народов. При этой мысли я невольно улыбнулся. Всё‑таки среди бесконечных забот о выживании общины оставалось нечто, ради чего действительно стоило жить.
Закрыл журнал, аккуратно положил сверху блокнот и отправился домой.
До нашей было совсем недалеко, выйти на площадку и зайти в соседнюю квартиру. Но я решил заглянуть на жизнь во дворе.
Безопасность никто не отменял и на этажах были снайперы, во дворе группа реагирования.
Улыбнуло. Столько мужиков в охране, а только двое разгружали из кузова грузовика мешки с картошкой. Рядом Валентина с блокнотом проверяла количество и громко ругалась, требуя не бросать мешки прямо в грязь.
Я невольно задержался, наблюдая за ними. Ещё совсем недавно большинство этих людей просто сидели по квартирам, боясь выглянуть наружу. Теперь же они работали, спорили, строили планы, даже иногда смеялись. Не то чтобы жизнь вернулась в прежнее русло. Прежнего русла больше не существовало. Но мы постепенно создавали новое, и это, пожалуй, было самым важным из всего, что удалось сделать.
Часовой возле подъезда вытянулся, заметив меня, вышедшего из подъезда. Однако я только махнул рукой. Не хватало ещё, чтобы передо мной каждый раз становились по стойке смирно. Хотя, признаться, подобное отношение постепенно начинало входить у людей в привычку. Не у командиров групп, а у рядовых бойцов.
Наверное, так и рождается власть. Сначала тебя просто слушают, потому что ты принимаешь решения. Потом начинают уважать, потому что некоторые решения оказываются правильными. А затем уже и не замечаешь, как окружающие стараются угадать твоё настроение, прежде чем обратиться с каким‑нибудь вопросом.
Мне это не слишком нравилось. Но и бороться с подобным явлением я пока не собирался. Главное, чтобы не превратился в самодура, которому никто не решается сказать правду.
Поднимаясь по лестнице, уже домой, понимая, что многое работает и без меня, я снова подумал о военной базе. Перед глазами возникло лицо мёртвого человека с фотографии. Открытые глаза, застывший страх, аккуратно вытянутые руки. Что же там произошло? И почему прекратились помехи? Я даже остановился на площадке, поймав себя на том, что мысленно снова перебираю варианты.
Нет, хватит. Хотя бы дома нужно перестать думать об Альфе, молчунах, неизвестных вооружённых людях и возможных засадах. Иначе очень скоро я превращусь в окончательно дёрганого параноика, которого собственная семья будет видеть исключительно с рацией в руках.
Возле двери остановился, прислушался и неожиданно услышал знакомый голос Насти.
– Ми‑ша, ну куда ты торопишься? – говорила она с тем особенным терпением, которое у неё появлялось всякий раз, когда речь заходила об учёбе нашего приёмного сына. – Не нужно угадывать слово целиком. Сначала прочитай первый слог, потом второй. Давай ещё раз, только внимательно.
– Ма… ма… – старательно тянул Мишка.
– Правильно, молодец. А теперь следующее слово.
– Мы… ла… – произнёс он после некоторого размышления.
– Вот видишь, получается! А теперь вместе, целое предложение.
Я осторожно открыл дверь. Она не скрипнула, и никто не заметил моего появления. Снял обувь, поставил её возле стены, а затем так же тихо прошёл к комнате, откуда доносились голоса. Уже хотел объявить о своём возвращении, но остановился возле приоткрытой двери.
Настя сидела за столом возле окна, немного наклонившись к Мишке. На ней была простая домашняя кофта, волосы собраны на затылке, несколько выбившихся прядей падали на щёку. Перед ними лежала раскрытая детская книжка с крупными буквами и яркими картинками. Рядом находились карандаши, тетрадка и кружка с чем‑то тёплым, от которой ещё поднимался слабый пар.
Мишка сидел на стуле, поджав одну ногу, и водил пальцем по строчкам. Лоб его был сосредоточенно наморщен, губы шевелились, даже когда он не произносил слов вслух. Казалось, мальчишка решал задачу невероятной сложности, от которой зависела судьба всего человечества. И, наверное, для него сейчас это действительно было так.
– Ма‑ма мы‑ла ра‑му, – наконец прочитал он, старательно растягивая каждый слог.
– Умница! – похвалила Настя. – А теперь попробуй прочитать без остановок, как будто просто рассказываешь мне.
– Мама мыла раму! – выпалил Мишка и тут же радостно заулыбался.
– Вот! Совсем другое дело. А теперь скажи, кто мыл раму?
– Мама, – уверенно ответил мальчишка.
– А что она мыла?
– Раму, – повторил он и вдруг нахмурился. – Насть, а зачем она её мыла? Раму же не моют. Стекло моют. А рама… Ну, её тоже можно, конечно, но зачем в книжке про это написали?
Я едва не рассмеялся. Вот ведь маленький зануда! Пять лет человеку, а уже пытается найти логическую ошибку в букваре. Причём с таким серьёзным видом, словно обнаружил государственную измену.
Настя тоже улыбнулась, но смеяться не стала.
– Потому что это предложение придумали, чтобы дети учились читать, – объяснила она. – Тут важнее не то, зачем мама мыла раму, а то, что ты смог прочитать все слова. Понимаешь?
– Понимаю, – не слишком уверенно ответил Мишка. – А можно я теперь про машину почитаю? Там картинка хорошая. И буквы вроде лёгкие.
– Можно. Только сначала прочитай вот эту строчку. Не перескакивай через задания, хитрец.
Мишка вздохнул так тяжело, словно на его плечи взвалили все хозяйственные заботы нашей общины. Потом снова склонился над книжкой, прикусил кончик языка и принялся разбирать следующее предложение. Настя терпеливо ждала, иногда поправляла его, но не торопила и не подсказывала раньше времени.
Я стоял в дверях и смотрел на них.
И вдруг почувствовал нечто такое, от чего даже дыхание на мгновение перехватило. Вокруг рушился мир. Где‑то бродили молчуны, исчезали люди, неизвестные существа могли устраивать ловушки, а мы считали каждую банку тушёнки и каждый килограмм картошки. Но здесь, в этой небольшой комнате, существовал совершенно другой мир. Тёплый, спокойный, почти невероятный в нынешних обстоятельствах.
Женщина учила ребёнка читать. Просто учила читать. Как это делали миллионы матерей до катастрофы.
И от этой обыденности вдруг стало так хорошо, что захотелось остановить время.
Мишка не был нашим родным сыном. Не было между нами кровного родства, общих генов и всего того, чему люди порой придают слишком большое значение. Но я уже давно перестал воспринимать его как чужого ребёнка, которого мы когда‑то приютили. И одновременно он был нашим. Моим и Настиным. Со своими капризами, страхами, бесконечными вопросами и привычкой прибегать ко мне, когда требовалось что‑нибудь починить или объяснить.
А Настя… Я смотрел на неё и понимал, что люблю эту женщину, наверное, сильнее, чем когда‑либо прежде любил кого‑нибудь. Не за красоту, хотя красивой она для меня оставалась всегда. Не за ласку или заботу, хотя и того и другого хватало. А за то, что рядом с ней я мог хотя бы ненадолго перестать быть Первым, руководителем общины, человеком, от решений которого зависели сотни жизней.
Рядом с ней я просто был собой.
– Миша, – снова поправила Настя, – здесь написано не «кошка», а «кашка». Видишь, какая буква после первой?
– А‑а‑а, – протянул мальчишка, внимательно рассматривая строчку. – Кашка. А я думал, кошка. Ну потому что кошка же тоже может быть на картинке.
– Может, – согласилась Настя. – Но мы сейчас читаем то, что написано, а не придумываем собственную сказку.
– А если я свою книжку напишу, там будет кошка, – заявил Мишка. – И собака. И БТР. И ещё дядя Штурм с автоматом. Только он хороший будет, никого не убьёт. И его не будут обижать.
Настя на мгновение замолчала. Потом осторожно погладила мальчика по голове.
