Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 126
Штурм едва успел развернуть корпус. Удар пришёлся в плечо.
Они столкнулись тяжело, грудь в грудь, и Штурма отбросило на шаг назад. Он почувствовал жёсткий край чужого бронежилета, запах мокрой ткани и человеческого пота, услышал короткое тяжёлое дыхание прямо возле лица.
Противник схватился за автомат. Штурм рванул оружие на себя. Какая‑то возня началась и там, где были остальные бойцы.
Глава 2
Ремень больно врезался в шею, когда Штурм рванул автомат на себя. Чужая рука пошла вверх, пытаясь перехватить его кисть, и он ударил локтем, не успев толком выбрать место. Попал в броню; боль мгновенно прострелила собственный сустав, пальцы на секунду ослабли. Спец, явный боец в тёмном камуфляже, качнулся, но хватки не разжал, только сильнее потянул оружие вниз. Между ними слышалось тяжёлое дыхание, пахло потом и раздавленной под сапогами хвоей.
– Сука! – выдохнул Штурм сквозь зубы, стараясь не выпустить автомат и одновременно освободиться от давившего на горло ремня. – Ты кто? Я пришёл с миром.
Ему не ответили.
Штурм не дал противнику восстановиться: шагнул вплотную, подцепил за руку, дёрнул на себя и ударил коленом в бедро. Тот на мгновение потерял опору, навалился всем весом, заставляя Штурма отступить. Под пяткой подвернулась ветка, хрустнула, и равновесие пришлось удерживать уже обоим. Вокруг тоже началось: затопали, зашуршала одежда, кто‑то коротко вскрикнул после тяжёлого глухого удара. Штурм слышал всё краем сознания, понимая лишь, что его люди дерутся.
– Лежать! Руки, сказал! – рявкнул слева один из нападавших, и почти сразу чей‑то вскрик оборвался, сменившись натужным хрипом.
– Да какого? Не убиваете, значит, можем говорить, – пытался достучаться до одного из нападавших ещё один боец группы Штурма.
Тем временем перед командиром группы оставался только один человек, и тот снова пошёл вперёд. Движение он поймал раньше, чем успел подумать: ушёл корпусом в сторону, пропустил руку мимо, схватил противника за запястье и плечо, резко потянул вниз. Они столкнулись, зацепились снаряжением, едва не рухнули вместе, но спец всё‑таки опустился на колено. Штурм навалился сверху и добавил локтем под край шлема. Противник тяжело повалился в хвою, выпустив наконец оружие.
На секунду Штурм испытал почти звериное удовлетворение: получилось, вырвался. Он рванул автомат вверх, большой палец нашёл предохранитель, щёлкнул. Всё вокруг резко сузилось до собственного ствола и края чужого шлема. Штурм успел подумать, что сейчас выстрелит, и тут почувствовал холодное прикосновение между бровями. Круглое, твёрдое – металл, который упёрся в кожу и заставил замереть.
Даже дыхание оборвалось. Штурм медленно перевёл глаза вправо: возле него стоял второй спец, вытянувший пистолет почти вплотную. Не просто навёл – прижал ствол ко лбу, и от этого внутри всё мгновенно стало холодным. Штурм скосил взгляд и увидел, что драка вокруг уже заканчивается. Одного из его людей держали лицом в землю, другой стоял на коленях с руками за головой, а бойца с катаной прижали к дереву двое мужчин.
Меч валялся в хвое метрах в трёх, бесполезный и слишком далёкий. Всё произошло быстро, чёртовски быстро, и от этого особенно злило. На себя, на деревню, на лес, на человека перед собой, который будто заранее знал, где они появятся и что станут делать. Палец всё ещё находился рядом со спуском. Можно было попробовать – шанс оставался, плохой, очень плохой, но оставался.
– Даже не думай, – спокойно сказал спец, чуть сильнее прижимая ствол к коже. Голос у него был ровный, почти усталый, словно происходящее являлось обычной работой. – Не успеешь. И танцевать больше с тобой я не буду.
– А говорить будешь? – спросил Штурм и оглянулся.
Его пацаны были скручены, частью лежали в нокауте. Единственное, что хоть как‑то оправдывало, – то, что некоторые из нападавших использовали электрошокеры и их было больше.
Штурм медленно убрал палец, стараясь не сделать ни одного движения, которое могли бы понять неправильно. Сердце колотилось так тяжело, что удары отдавались в висках, а ремень продолжал давить на шею. Спец несколько секунд внимательно рассматривал его, не отводя пистолета. Потом взгляд изменился: появилось что‑то вроде удовлетворения, даже облегчения. Человек будто нашёл именно того, кого искал.
– Я тебя заждался, – сказал он, чуть склонив голову набок. – Ну… или кого‑нибудь из ваших.
– Из чьих это «наших»? – хрипло спросил Штурм, нахмурившись. Во рту пересохло, и собственный голос показался чужим, но сознание сразу зацепилось за последние слова.
– Вот теперь и поговорим, – ответил человек с невесёлой усмешкой и немного отвёл пистолет. – Только я спрашивать стану. О многом. Будь готов говорить, ответы прозвучат в любом случае. Да и ты не лыком шит, понимаешь это.
Штурм машинально проводил ствол глазами, пытаясь понять, появился ли хоть какой‑то шанс. Сзади раздался короткий шорох, и он начал поворачивать голову, но не успел. Что‑то тяжёлое ударило в затылок, перед глазами вспыхнуло ослепительно‑белое. Мир словно сорвался с креплений: лес накренился, деревья поплыли в сторону, земля вдруг пошла вверх. Он попытался выставить руку, только пальцы не нашли опоры, и тело тяжело повалилось набок.
В ушах загудело, будто голову погрузили под воду. Кто‑то велел держать его, другой потребовал забрать оружие, третий сообщил, что этот живой. Слова становились глухими, растянутыми, переставали складываться в смысл. Штурм лежал на боку и почему‑то почти не чувствовал щеки, которой касалась влажная земля. Перед глазами плавали серые пятна, изображение то возвращалось, то исчезало.
Последним он увидел край поля, за ним – крыши Цагельни и тонкую полоску дыма над баней. Ту самую, которую они заметили ещё из леса. Кто‑то там топил печь, кто‑то жил, и именно это привело их сюда. Штурм попытался удержать взгляд, но крыши расплылись, слились с тёмными ветвями. Потом свет окончательно погас.
Я уже третий раз смотрел один и тот же кусок записи и всё пытался разглядеть то, чего на нём не было. Дорога, опушка, тёмные верхушки елей, поле с неровными полосами выцветшей травы. Дальше – Цагельня, несколько крыш, огороды, узкий проход между заборами. Ни одного человека из группы Штурма. Они словно провалились в землю, причём вместе с оружием, снаряжением и всеми своими привычками, по которым я надеялся их узнать даже сверху.
В комнате было душно. Оператор беспилотника сидел, подавшись к экрану, и уже перестал комментировать каждое движение камеры. Я стоял у него за спиной, чувствуя, как под рубашкой липнет пот, и старался не торопить. Торопить бесполезно: от моего раздражения аппарат ниже не спустится, а люди не появятся на открытом месте.
– Ещё раз вдоль опушки, – сказал я, ткнув пальцем в карту. – От дороги до этой вырубки. И места, где можно выйти из леса, посмотри внимательнее.
– Там уже проходили, командир, – ответил оператор, всё же меняя направление. Он потёр покрасневшие глаза и снова положил руку на управление. – Под кронами почти ничего не видно. Могли остановиться в густом ельнике, могли уйти дальше. Сверху мы их там не найдём, пока сами не выйдут.
Я это понимал. Вот только понимание ничуть не помогало, когда на связи вместо знакомого голоса был один треск. Последний доклад привязывал группу к окрестностям Цагельни, после него – тишина. Мы вызывали их, выдерживали паузы, снова вызывали. Ни ответа, ни короткого подтверждения, ни ругани Штурма, которой сейчас я был бы рад больше, чем самым вежливым словам.
Связь могла пропасть по десятку причин. Села батарея, намокла рация, углубились в лес, оказались в низине, где сигнал стал совсем плохим. Могли залечь, пережидая молчунов, и выключить всё, что способно выдать их присутствие. Я перебирал эти варианты с упрямством человека, который пока не хочет переходить к худшему. Но чем дольше молчали, тем меньше верилось, что дело только в рации.
