Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 123
– Что значит «что‑то»? По существу?
– Существо и есть, думаю. Пока непонятно, живое ли… Хотя замерла… Сиськи…
Штурм тут же поднял оптику и стал рассматривать внедорожник по частям. Бойцы улыбнулись, посчитав, что причина использования бинокля командиром была связана с обозначением голой женщины. Но это не так.
Штурм задержал бинокль и чуть поменял угол.
– Кровь, – сказал он, не отрываясь от стекла.
– Свежая? – спросил тот же боец, чуть ближе подходя к его плечу.
– Отсюда не пойму, – отозвался Штурм, опустил бинокль и на секунду задумался. – Обходим широко. К машине сразу не лезть. Смотрите землю, кусты, низ.
– Командир? Зачем нам тачка? – спросил один из бойцов, тех самых, комитетчиков.
Ребята они на опыте, но военном, и не особо пока понимают, что пусть Штурм и не имеет погон, это не означает, что он не привлечёт, если что, и к ответственности.
– Ещё раз… оставлю тут. Понял? Я – решение. Ты – исполнение. Решил я тачку проверить, значит, так нужно, – жёстко, так близко, что боец мог разобрать, чем именно, каким завтраком смердит изо рта Штурма, говорил командир.
– Так точно, подобного не повторится, – спохватился боец.
Штурм кивнул и стал показывать знаками, что нужно делать и кому.
Люди разошлись почти без слов.
К машине подходили долго, гораздо дольше, чем требовали сорок метров леса. Штурм сделал полукруг, обходя внедорожник слева, проверил пространство за ним, посмотрел под днище, задержался у примятого кустарника. Там, где автомобиль сошёл с дороги, ветки были переломаны, земля продавлена тяжёлыми колёсами, а в одной из колей ещё стояла вода.
Дождь почти уничтожил следы, но кое‑что осталось. Возле водительской двери земля была разбита сильнее, чем с других сторон, и по грязи тянулись несколько широких размазанных пятен, словно кто‑то наступал туда, где лежала кровь, а потом уходил в сторону леса. Штурм присел, провёл взглядом по направлению этих пятен и поморщился.
Первым запах он почувствовал метрах в пяти.
Сначала лёгкий, почти неуловимый, сладковатый. Потом ветер чуть качнулся, и в нос ударило сильнее.
Он остановился.
– Чувствуете? – спросил Штурм, чуть поворачивая голову к остальным. Его лицо сразу стало жёстче.
– Чувствую, – ответил боец с катаной и скривился. – Внутри кто‑то хорошо полежал.
Катану он уже держал в руке. На фоне автомата, разгрузки и грязных походных ботинок длинный японский меч всё ещё выглядел нелепо, но никто давно над этим не смеялся. Боец держал его уверенно, не размахивая и не изображая киношного фехтовальщика; клинок был просто ещё одним инструментом.
Штурм приблизился к водительской двери, не сводя глаз с салона. И увидел её. На заднем сиденье сидела женщина. Вернее, когда‑то это была женщина, даже девушка, и была она красивой, в отличие от того, как выглядела сейчас.
Она была совершенно голой и сидела скособочившись, почти сложившись пополам. Волосы спутались и прилипли к лицу и плечам, кожа была испачкана грязью, засохшей кровью и длинными царапинами, колени разбиты, одна ступня вымазана чем‑то бурым. Грудная клетка едва заметно поднималась. Намного реже, чем это может быть у человека.
А это не был человек. Глаза, белые, неестественно выпученные, так что чуть глазные яблоки не вываливались, были открыты. Она смотрела прямо на Штурма. Не моргала.
Он замер на секунду дольше, чем хотел бы.
Именно эта неподвижность всегда действовала хуже рычания. Никаких звуков, никаких попыток броситься на стекло, никакого человеческого страха или злости – только взгляд, в котором мозг ещё несколько мгновений пытался увидеть человека. Потом понимание догоняло.
– Молчун, – тихо сказал Штурм и чуть отступил от двери. – Женщина. Сзади.
Боец с катаной переместился правее и поднял клинок выше.
– Живая? – спросил он, не сводя глаз с салона.
– В её понимании – да, – ответил Штурм сухо. – В нашем – уже не очень. Хотя… какое у неё понимание. Тварь безумная.
Женщина вдруг повернула голову. Медленно, не глазами, стала прислушиваться. Делала всё слишком медленно для нормального человека.
Под спутанными волосами показалось худое бледное лицо, рот был испачкан засохшей кровью. Она продолжала смотреть, и Штурму вдруг стало неприятно не от её внешнего вида, а от ощущения, будто она действительно следит за каждым движением. Так казалось, хотя молчуны не видят.
Он попробовал водительскую дверь. Заперто. Переднюю пассажирскую – тоже. Молчун, или молчунка, стала более живой, уже засуетилась внутри машины.
– Ключи могут быть внутри, – сказал один из бойцов и вытянул шею, пытаясь рассмотреть переднюю панель.
– Могут, – ответил Штурм. – Стекло пока не бьём.
Он обошёл машину и проверил заднюю левую дверь.
Ручка поддалась.
Штурм замер, не открывая.
– Здесь не заперто, – сказал он, посмотрев на бойца с катаной. – Встань чуть дальше. Когда пойдёт – бей сразу.
Тот переставил ноги, левую выставил вперёд, плечи немного опустил и взял рукоять крепче. Уже похожие ситуации были. Правда, не с машинами, а с квартирами. Штурм не сомневался в бойце.
– Готов, – сказал он и коротко кивнул. – Только не заслони мне её.
Штурм медленно потянул ручку. Уплотнитель удерживал дверь, будто приклеился. Пришлось дёрнуть сильнее.
Дверь открылась с влажным чмокающим звуком. Вонь ударила сразу.
Штурм резко отвернул лицо и инстинктивно отшатнулся. Из салона вывалился густой тёплый смрад крови, гниения, мочи, испражнений, пота и чего‑то ещё, что человеческое тело распознавало раньше сознания. Горло тут же сжало, во рту появился мерзкий металлический привкус.
– Твою мать… – выдохнул кто‑то сзади, закрывая рот рукавом.
Молчун рванулся вперёд.
Мгновение назад женщина сидела почти мёртвой, а теперь сорвалась с места так быстро, что Штурм увидел только движение плеч и белое тело. Дверь ударила его по предплечью, боль прошила руку до локтя, он качнулся назад и едва не зацепился пяткой за корень.
Катана свистнула сбоку. Удар пришёлся по голове. Раздался короткий тяжёлый хруст, от которого у Штурма неприятно свело зубы.
Женщина ударилась плечом о дверной проём, её тело сразу обмякло и тяжело сползло наружу. Голова мотнулась следом, волосы закрыли лицо, рука зацепилась пальцами за порог и только потом сорвалась вниз. Она упала на мокрую хвою, перевернулась на бок и затихла.
Боец с катаной ещё секунду стоял над ней, тяжело дыша, затем чуть опустил клинок.
– Всё, – сказал он, всматриваясь в неподвижное тело. – Больше не дёрнется.
Штурм потёр ушибленное предплечье и скривился.
– Ещё бы сантиметров двадцать, и эта сука дверью мне локоть вывернула бы, – сказал он раздражённо, проверяя, нормально ли двигается рука.
– Я же сказал тебе не стоять напротив, – ответил боец с катаной, вытерев клинок о траву. На лице у него появилась короткая усмешка. – Но ты у нас любишь личный контакт.
Штурм посмотрел на него исподлобья.
– Когда‑нибудь я запомню твои советы.
– Не затягивай, – сказал тот, убирая меч чуть в сторону. – Стареешь.
Штурм заглянул в салон. И стало не до шуток.
Водительское сиденье было залито кровью. Она засохла на коже широкими чёрно‑бурыми пластами, стекла вниз, собралась в складках, в щелях между сиденьем и консолью, застыла на коврике. На руле виднелись размазанные отпечатки ладоней, а на центральной стойке – мелкие брызги, причём некоторые почти у потолка.
Самого водителя почти что и не было. Были его… части.
– Ничего себе, – проговорил один из бойцов и, нагнувшись к открытому переднему окну, тут же отпрянул из‑за запаха. – Тут человека просто размазали.
Штурм покачал головой.
Они открыли остальные двери и дали салону немного проветриться. Лучше стало ненамного: запах просто расползся вокруг машины и теперь стоял между соснами тяжёлым невидимым облаком. Один из бойцов несколько раз сплюнул в сторону, другой дышал исключительно ртом и от этого морщился ещё сильнее.
