Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 100

Спрыгнув на асфальт с тяжелым рюкзаком за плечами, я посмотрел на серые, угрюмые небеса. В голове, сквозь адреналиновый гул и запах сгоревшего пороха, вдруг пробилась совершенно мирная, щемящая мысль.

Когда же всё это кончится? Когда мы сможем перестать прятаться по подворотням, как загнанные звери? Когда начнем исследовать те брошенные огороды в частном секторе, что окружают наш микрорайон? Когда займемся хозяйством, посадим картошку, наладим быт?

Найдется ли в этом сошедшем с ума, бушующем животными страстями мире хоть немного времени для того, чтобы просто оглянуться вокруг? Перестать выживать ради «сегодня» и, наконец, начать жить ради «завтра»… Ответа не было.

Был только приглушенный гул очередной выпущенной по нам, точнее по медцентру, гаубичного снаряда.

Глава 9

В какой‑то момент закрепленная на разгрузке рация вновь захрипела едким статическим шипением, но я посчитал, что пока отвечать не стоит. Слишком рано вступать в диалог с нашими оппонентами. Или скорее все же промариновать нужно наших закадычных соседей. Посмотреть, как они будут действовать при том, что мы уже им изрядно оттоптали пятки, превратив их в кровавое месиво.А еще мне был жизненно необходим такой весомый аргумент, использовав который, мы бы в один миг превратились из загоняемой дичи в безжалостных охотников, от решения которых только и зависело бы, будут ли наши абоненты жить. Хотя, признаться честно, я сильно сомневался, что с этими людьми нам вообще по пути.Впрочем, голод – не тетка. В нашей новой реальности случалось и так, что даже те, кто раньше работал на наших прямых врагов, вдруг оказывались весьма полезными союзниками. Но все же рассчитывать на это вслепую я бы не стал. Как мне кажется, недавняя история со Штурмом и другими бывшими «волковцами» – это скорее счастливое исключение, подтверждающее правило.Уже был отправлен с одним бойцом на крышу того дома, откуда я наблюдал за боем комитетчиков, Андрей. Вот он и сообщит, если что, вдруг решаться ремонтники на авантюру. Мы достаточно быстро, след в след, миновали небольшой подлесок. Я машинально отметил про себя, что прямо внутри него, на самом берегу озера, раскинулась очень классная, современная спортивная площадка. Тут было и мини‑футбольное поле с каким‑то сверхмодным, идеально сохранившимся зеленым газоном, и ряды уличных тренажеров, и толстые канаты, сиротливо свисающие с высоких перекладин. Самое то место, чтобы в будущем тренировать наш молодняк, да и просто поддерживать хорошую физическую форму для бойцов ударных групп нашей общины.– А для кого это всё было построено, если территория наглухо огорожена? – тихо спросил я у шедшего в паре шагов от меня Штурма.Его группа тоже уже стянулась к нам, оставив на позиции у промзоны только двух наблюдателей. Они затаились в грамотно замаскированной лежке, чтобы непрерывно контролировать вход и выход с нашего склада, и в случае малейшей опасности могли мгновенно нас предупредить. Держать «птичку» в небе постоянно, в рабочем состоянии, мы, увы, не могли из‑за батарей. Да это было и не нужно – незачем лишний раз показывать врагам нашу постоянную, острую заинтересованность Промышленной зоной. Не будут же они настолько феерическими дураками, чтобы не просчитать очевидное: мы там либо нашли что‑то критически важное, вроде тех же беспилотников, либо активно это ищем. Поймут – и тут же решатся на очередную вооруженную вылазку. А с учетом их недавнего горького опыта, они уже не совершат тех фатальных ошибок, что допустили ранее. И тогда нам придется устраивать настоящую кровавую бойню за склад с дронами.Штурм, который был здесь местным – ну, или почти местным, так как до всего этого жил как раз за военной частью и ТЭЦ, в одной из высоток так называемого «Каскада озер», – ответил мне далеко не сразу. Лицо его как‑то разом помрачнело, а взгляд стал тяжелым.– Это хоспис… – глухо произнес он. – Тут детишки умирали. Ну, а чтобы, наверное, хоть как‑то очистить свою замаранную совесть, всякие здоровые и богатые дядьки с тетками отваливали немало денег. Вроде как для того, чтобы дети умирали в комфортных условиях. Они даже зачем‑то отгрохали вот эту элитную спортивную площадку, будто бы здесь находились не доживающие свои последние дни малыши, а располагалась база олимпийского резерва.– Нужно будет потом аккуратно проверить, что там внутри, – бросил я, оценивая темный фасад здания.– Командир, я тебе не говорил до этого… – Штурм замялся, нервно перехватив оружие. – Но мне показалось, что там кто‑то или что‑то мелькнуло в окне. Какое‑то время стояло там, в тени, и пристально смотрело в мою сторону. Я вполне мог дать случайный блик своей оптикой, что и привлекло внимание. А если… Но ведь много времени прошло. Ну или молчуны… Но оно смотрело, я чувствовал.– А «если» означает, что это точно не «молчуны», которые ни черта видеть не могут, и которым на твои отблески вообще до искореженной задницы! – закончил я его мысль.Штурм почему‑то даже излишне радостно подхватил саму идею о том, что внутри запертого здания может оставаться кто‑то из живых людей, а не слепых тварей. Что‑то когда он говорил про хоспис для детей, который действительно тут был, граничил с медцентром, озером и выходил воротами на главную в микрорайоне дорогу… Так вот слишком эмоционально Штурм говорил. Такая эмпатия у человека, проливающего кровь каждый день? Причем ведь и человеческую. Странно.Наконец мы вышли к своему микрорайону. В лесу как‑то чувствовали себя даже защищеннее, как‑то. Крона деревьев словно бы спасала. А тут… Передвигаться приходилось рваным темпом, мелкими перебежками. Мы ныряли под спасительные козырьки подъездов и бетонные навесы, замирали в тенях, чтобы другие бойцы смогли внимательно проверить – чисто ли небо над нами, и не висит ли там вражеский беспилотник, который моментально бы нас срисовал. И пока мы так продвигались, я всё думал о том, что у сурового Штурма наверняка могут быть какие‑то свои, глубоко скрытые личные истории, напрямую связанные с этим жутким детским хосписом.Но мы за выходе, на боевом задании. Нет абсолютно никакого смысла бередить душу. Вот выдастся когда‑нибудь свободная минутка, тихий вечерок после сложного, залитого потом и адреналином рабочего дня – но только такой, чтобы до этого удалось хотя бы часов пять спокойно поспать, – вот тогда можно будет выдохнуть. Поставить на стол бутылку прозрачной сорокаградусной жидкости (или мутной, теперь уже без особой разницы), разлить по кружкам и обстоятельно поговорить по душам и со Штурмом, и с остальными.Дел мы вместе наворотили уже столько, что по праву пролитой крови можем считаться не просто боевыми товарищами, а откровенными друзьями, если не кровными родичами. А по факту – знать друг о друге мы почти ничего не знаем. Сплошные белые пятна вместо прошлых жизней.– Вражеская «птица» ушла с сектора, – с легким статическим треском сообщил в гарнитуру наш оператор беспилотника, отвечая на мой короткий запрос.– Ну что, братишки. Давайте бегом домой, пока враг заново глаза не прочистил, – скомандовал я, поднимаясь с колена.Шедшие рядом девушки, Лиза и Настя, как‑то поразительно синхронно, выражая единую возмущенную мысль, громко фыркнули в полумраке. Ах, ну да, «братишки»… Забыл про боевых сестренок. Впрочем, какая мне Настя сестренка? Жена, считай.Наше возвращение на базу назвать триумфальным было бы изрядным кривлением душой. Враг всё еще не был разбит. Да, они перестали лупить по медицинскому центру, но явно чего‑то выжидали. Или же у них там, за забором, начались свои внутренние грызни и передряги, что было бы вполне логично, если в их рядах нет жестко сколоченной боевой группы со стальной дисциплиной.Люди внутри нашего убежища выглядели настороженными, вымотанными и откровенно злыми.Я прекрасно понимал человеческую природу: каждому свойственно в моменты кризиса искать виноватых, особенно среди тех, кто у власти. Ни один командир никогда не будет для всех хорошим, как бы он ни старался и каким бы кристально чистым человеком ни был (хотя последнее – допущение весьма вольное). Критика будет всегда. Любые лишения людям проще списать на начальство, только не на обстоятельства или самих себя.В глаза мне, разумеется, никто ничего не сказал, но между лопаток я физически ощущал тяжелые, колючие взгляды. Возможно, выжившие считали, что я должен был повести группу как‑то иначе. А теперь им приходится, затаив дыхание, укрываться в душной глубине занятых квартир, не смея даже включить свет, чтобы не показать вражеским наблюдателям, что здесь теплится жизнь. Людей трясло от этой изоляции, потому что абсолютная темнота – она громкая. Она пугала до одури. Всех мучил один и тот же первобытный страх: а вдруг прямо сейчас, в этой густой черноте, кто‑то рядом начнет ломаться и превращаться в плотоядного нелюдя?– Собирай общий совет! – бросил я Седому, который всё это время оставался на хозяйстве.Он лично отвечал за маскировку и выполнил обещание: ни один человек не мелькнул в окне. Враг не должен был разгадать нашу уловку и понять, что мы на самом деле никуда отсюда не переезжали.Обедали в полумраке холодными консервами, хотя и с некоторыми присмаками. Мы не высовывались наружу и тщательно убрали все следы нашего присутствия. Скрытность требовала жертв: нельзя было проявлять никаких признаков жизнедеятельности. И это дико раздражало. Приходилось вскрывать долгосрочные сухие пайки в то время, когда в подвале мерно гудели генераторы, питая сразу десяток холодильников, забитых отличной скоропортящейся едой. Это было еще одним фактором, отравляющим настроение.– Вот такие пироги с котятами… – хмуро закончил я свой доклад, обрисовав общую диспозицию, в которой мы все сейчас оказались.Приглашенные на совет бойцы, как и местные ремесленники, которые вместе со своими женами плотной толпой стояли в коридоре, молчали. Они внимательно, затаив дыхание, слушали мой рассказ, в котором я без утайки выложил всё, включая сложный политический расклад в разрушенном городе.Не знаю. Может быть, я был здесь единственным, кто до сих пор не терял холодной бдительности. Единственным, кто кристально ясно понимал: до той жизни, где можно будет выделить хоть пару моментов для безопасности и спокойного развития, нам еще невыносимо далеко. Что мы всё еще балансируем на самом краю бритвы.– Друзья, – нарушил я тяжелую тишину, повисшую в полумраке. – Скажу банальную вещь, и пусть звучит она излишне пафосно, но пока мы едины – мы непобедимы. Свои эмоции и пустые переживания засуньте в задницу и проверните там несколько раз. А голова при этом пусть остается абсолютно холодной. У нас уже сейчас полно врагов, а будет еще больше. Сегодняшнее сражение мы выиграли. И, как я считаю, заложили крепкий фундамент для того, чтобы выиграть эту локальную войну и чтобы микрорайон окончательно стал нашим. Есть стойкое подозрение, что даже здесь, совсем рядом с нами, могут укрываться те, кого мы еще не забрали. Так что, как только мы разберемся с «ремонтниками» – а мы обязательно это сделаем, в чем я не сомневаюсь ни на грамм, иначе, не сгущая краски, мы все попросту обречены… Так вот, сразу после них надо будет радикально усилить поиск людей. Далеко не все дома были нами проверены, и не все догадались вывесить в окна хоть какие‑то надписи, что там есть живые.Я говорил это и неотрывно смотрел на вскрытую жестяную банку очень неплохой тушенки. Голодная слюна выделялась непроизвольно. Я решил, что самое время сделать тактическую паузу, чтобы люди услышали и осмыслили мои жесткие слова, а сам наконец накинулся на еду.– А я бы, например… – тихо подала голос наша «общинная бабушка» Лидия Ивановна. – Я бы, когда услышала на улице выстрелы, ни за что не стала бы отсвечивать. Сидела бы укромно в темном углу и, наверное, только молилась бы.– Если есть призрачный шанс найти хоть одного выжившего, мы уже сделаем большое дело, – веско поддержал свою пассию Седой. – Нас очень мало. Катастрофически мало для всего: и для ведения войны, и для нормальной жизни.Да уж, правду говорят, что любви все возрасты покорны. Я краем глаза замечал, какие заинтересованные, теплые взгляды эти два абсолютно немолодых, потрепанных жизнью человека бросали друг на друга. А ведь сколько лет они жили по соседству и наверняка даже не думали, что окажутся в ситуации, когда придется всерьез задумываться о новой семье.Повальное, почти животное желание людей в этом рухнувшем мире продолжить свой род бросалось в глаза. Оно выливалось в то, что пары постоянно уединялись, находя пустые, укромные квартиры. В наших домах появились даже целые этажи, которые метко прозвали «похотливыми» – туда любовники уходили, чтобы жадно предаться плотским утехам. Наверное, весь этот стресс наложился на психику, и организмы людей по‑своему воспринимали смертельную опасность, всемерно желая размножиться. Остаться в живых хотя бы через детей, которых прямо сейчас, в спасительной темноте, наверняка зачали многие пары.Мне самому пока было совершенно некогда вдаваться в эти альковные подробности. Как‑то так получается, что та же Лидия Ивановна теперь разгребает подобную… не сказал бы, что прямо грязь, но сложные инциденты. А случается нередко, даже часто, что женщины – особенно те, чьи мужья не способны крепко держать оружие и не блещут навыками выживания – быстро меняют свои ориентиры. Раньше эти мужья были при власти: начальниками, чиновниками или топ‑менеджерами, зарабатывали хорошие деньги. Но в новых суровых условиях они оказались по сути своей никчемным балластом. Поэтому их женщины теперь жадно смотрят на наших пропахших порохом бойцов, открыто изменяют с ними, а законные мужья ничего поделать с этим не могут. И я с этим ничего поделать не могу. Да и не собираюсь. Жизнь стала откровенно животной: женщина просто выбирает себе сильного защитника, предлагая ему взамен самое ценное, что у нее осталось – саму себя.Я замолчал, и мы продолжили спокойно есть. Причем наши женщины лишь по одному скупому взмаху руки Лидии Ивановны начали раздавать тушенку всем тем, кто плотно толпился в полутемном коридоре и на тесной лестничной площадке.Я криво усмехнулся, когда краем глаза обнаружил, что бутербродов с красной рыбой, которые лежали вприкуску у нас на столе, как и тоненько нарезанной сырокопченой колбасы, в мисках у других, рядовых членов нашей общины не обнаружено. Происходит ползучая дифференциация, то есть неумолимое разделение нашего общества на слои. И можно было бы, конечно, этот процесс попытаться искусственно притупить, притормозить ради мнимого равенства, но он объективно неизбежен. Да, пока что всё это заключается лишь в том, что у нас на столе лучший кусок мяса или более качественная колбаса. Колбаса, которая, между прочим, сама по себе уже становится абсолютно невосполнимым артефактом и деликатесом – потому как воспроизвести подобную магазинную рецептуру в наших реалиях просто невозможно. Хотя, как грубовато шутят наши бабы: «Было бы мясо, а куда его запихнуть – мы найдем». И при этом, как правило, весьма многозначительно смотрят на наших мужиков. Вот и думай в этот момент, какое именно мясо и куда они собираются пихать.Так что пока социальная дифференциация проявляется в малом. Но дальше… нужно смотреть внимательно, оседлать этот процесс, чтобы с одной стороны мотивировать людей на достижения и работу, с другой стороны, еще не хватало допустить серьезного напряжения в общине. Все процессы должны быть обоснованы. И сейчас понятно – мы только что рисковали своими жизнями, бегали, ходили, воевали… Нам положено.– Командир, я «Бункер», – голос Черных в наушнике активной гарнитуры прозвучал так резко, словно человек долго медитировал в полной тишине, а к нему вдруг подошли и рявкнули прямо на ухо из граммофона.Я вздрогнул, медленно поднялся и тяжело посмотрел на своих командиров, которые сидели вместе со мной за столом.– Товарищи офицеры, – неожиданно вырвалось у меня.А потом я еще и коротко кивнул им – зачем‑то так, наверное, как это делали когда‑то в старой Российской империи. И сам не знаю, что на меня вдруг нашло. Гудящая толпа мгновенно расступилась, образуя живой коридор, и я быстро вышел, поднимаясь по бетонным ступеням на этаж выше. Там я заперся в одной из уцелевших квартир, где, как мне показалось, сохранилась наиболее прочная и звуконепроницаемая железная дверь.– На связи! – сказал я через некоторое время в микрофон.– Хороший склад, командир. Небольшой, но очень хороший, – услышал я в гарнитуре, которую из осторожности не выключал даже во время всеобщего собрания.– Черных, ты же военный! – в нетерпении осадил его я. – Какой к черту «хороший»? Что он, добрый, ласковый? По форме докладывай!– Есть по форме!