Миротворец (СИ), стр. 7
Каждый, кто пересказывал эту историю, добавлял что-нибудь своё. К тому времени, когда она дошла до областного центра, у меня уже имелись едва ли не собственные боевые вертолёты.
— Кто про вертолёты придумал? — Удивился я.
— Не знаю. — Заржал Макс — Но опровергать мы не стали. Серый, тебя теперь даже совсем отмороженные боятся. Раньше думали: ветеран, Герой, охрана сильная. Теперь знают, что ты можешь за одним человеком поехать туда, куда они и за большие деньги не сунутся. А потом ещё вернуться.
— И сесть.
— Сел бы — другое дело. А ты вышел.
В этом тоже был свой смысл. Оправдание наверняка восприняли как доказательство связей, о которых прежде только догадывались.
— Я надеюсь, наши этим не злоупотребляют?
Макс нахмурился.
— Ты про что?
— Про репутацию. Чтобы кто-нибудь не решил, что теперь можно чужое отжимать, прикрываясь моей фамилией.
— За такое я сам голову оторву. Пока ты сидел, здесь порядки не поменялись.
— Хорошо.
Он откинулся на спинку стула.
— Ты же понимаешь, что у нас сейчас половина города так или иначе с «Кунаром» связана? Кто сам работает, у кого жена, брат, сын. Кому материалы нужны, кому машина, кому заказ. Мы уже давно не просто охранная контора с мастерской.
Я понимал. Только масштаба до конца ещё не представлял. Потом мы проехали по городу. Макс показывал новые объекты, рассказывал про котельную, про школу, где пришлось срочно менять перекрытия, про рынок, который наконец удалось заставить платить в городской бюджет.
Его узнавали. Машина останавливалась, к ней подходили люди. Кто-то поздравлял меня, кто-то сразу обращался к Максу с вопросом. Он слушал, уточнял адрес, записывал на небольшом блокноте. Один мужик минут пять жаловался на крышу. Макс дождался, когда тот выговорится, и спросил:
— Ключи от чердака у кого?
Мужик замялся. Оказалось, крышу уже приходили смотреть. Дважды. Только попасть наверх не смогли.
— Вот завтра сами и проводите. А потом мне позвоните.
Мы отъехали.
— Ты теперь во все чердаки вникаешь? — спросил я.
— Если не вникать, к осени весь город на голову потечёт.
На обратной дороге он заговорил о районе. Два хозяйства просили помочь с техникой. Из соседнего посёлка приезжали насчёт ремонта автобусов. В области появились заказчики, которым были нужны наши объёмы и возможность работать без постоянных срывов.
— Там тоже закрепляться надо, — сказал Макс. — В городе нам уже тесно.
— Только не надорвись.
— Я не один.
Это было правдой. За ним стоял «Кунар», за «Кунаром» — сотни людей, их семьи, друзья, знакомые. В городе трудно было найти предприятие или учреждение, где у нас совсем никого не знали. Макс теперь сидел в мэрии, но от этого наша команда не перестала быть командой. Просто забот у неё стало больше. Я посмотрел на его усталое лицо.
— Со мной ещё проблем тебе добавится. Ты не всё знаешь брат.
Он повернулся ко мне, и внимательно уставился в глаза.
— Я так и думал, — сказал он наконец. — Самойлов слишком резко повеселел под конец. А до этого прямо говорил: готовьтесь к срокам. Потом вдруг всё стало получаться.
— Он хорошо работал.
— Знаю. Я ему за это заплатил и ещё заплачу. Только чудесами он не торгует.
Я посмотрел на водителя. Макс понял.
— Потом поговорим. Когда сможешь.
— Поговорим.
Он больше не расспрашивал. Уже возле дома сказал:
— Ты сначала отдохни. Хоть несколько дней.
Очень хотелось ответить, что никто мне этих дней не даст. Но пока никто и не торопил. Телефон молчал.
— Попробую.
Вечером бабушка уехала к себе. Я предложил остаться, но она даже слушать не стала.
— У меня дом есть.
— Я помню, но… — Договорить она мне не дала.
— Вот и не выдумывай. Лучше завтра приедете. Забор надо посмотреть возле клумбы.
— Что с ним?
— Столб наклонился.
Ильич, собиравшийся её отвезти, кашлянул в кулак.
— Там работы на полчаса. Я предлагал людей отправить, а она ни в какую. Потопчут, самим надо…
— Потопчут. Да. Кроме тех, кто в доме нашем живет, эта клумба и не нужна никому. А ты уже месяц эти полчаса найти не можешь, — сказала бабушка.
— Анна Ивановна, я же…
— Заводи машину.
Я проводил её до калитки. Она поправила мне ворот куртки, хотя он и так лежал ровно.
— Ты Таньку береги.
— Берегу.
Бабушка посмотрела внимательно.
— Вот и береги.
После их отъезда в доме стало непривычно тихо. Таня убрала со стола, не позволив мне помогать. Я всё равно унёс тарелки, за что получил полотенцем по руке. Потом мы вышли на веранду.
Вечер был тёплый, безветренный. За забором проехала машина, где-то неподалёку работал генератор. В саду пахло сырой землёй: днем прошел снег и днём растаял. Таня подвинула ко мне чашку с горячим чаем.
— С Максом всё посмотрели?
— Почти.
— Он мало спит.
— Я заметил. Морда снулая и худой совсем, хотя казалось бы — целый мэр. По всем законам природы должен толстеть и наглеть на глазах. Нонсенс.
— Ильич ругается, но сам такой же. Пока вы там были, они всё время куда-то ездили.
Я кивнул. Таня провела пальцем по ручке чашки.
— Серёжа, ты ведь мне что-то сказать хочешь?
Я посмотрел на неё.
— С чего взяла?
— Ты весь день начинаешь со мной говорить, а потом спрашиваешь, где лежат носки. Или сахар. Ты знаешь, где у нас сахар.
Я усмехнулся, но она не улыбнулась. Некоторое время я слушал, как в доме гудит холодильник.
— Помнишь, перед поездкой я говорил, что надо помочь Быкову?
— Конечно помню. Ведь именно из-за этого вы поехали туда. И слава богу вернулись, и мальчик жив.
— Да, мальчик жив, только… Я тогда и сам думал, что вернусь и всё. Дальше будем жить как прежде.
— А сейчас?
Я поставил чашку.
— Сейчас не могу тебе этого обещать.
Она опустила глаза. Потом аккуратно убрала со скамьи сложенный плед и положила на подоконник.
— Тебя опять куда-то отправляют?
— Пока нет.
— Но отправят. — Вопроса в её голосе больше не звучало.
Я не ответил сразу.
— Наверное. Я не могу рассказать подробности.
Она кивнула.
— Это я уже поняла. Не перебивай. — Я закрыл рот. Она повернулась ко мне. — Ты думаешь я дура и ничего не поняла? Ведь всё было плохо. Самойлов выходил ко мне и улыбаясь говорил, что всё будет нормально. Он говорит: всё идёт своим чередом. А потом я слышу, как он в коридоре с Максом разговаривает совсем другим голосом. Они говорили, что нужно готовиться к худшему. И вдруг, всё меняется, как по мановению волшебной палочки. Самойлов растерян, ты спокоен как удав, а суд встает на вашу сторону.
Она вернулась на скамью, села, оставив между нами немного места.
— Рассказывай Серёгин, и не вздумай врать. То, что можно рассказывай.
Я рассказал столько, сколько мог. Что разговор состоялся ещё до приговора. Что мне предложили работу, от которой зависело наше освобождение. Что согласился я сам. Про угрозу возобновить дело говорить не стал. Ей и без этого хватало. Таня слушала, не перебивая.
— А остальные? — спросила она.
— На свободе. Никто их никуда не заставит ехать.
— Тебя заставят?
Я потёр ладонью лицо.
— Я уже согласился.
Она долго смотрела в сад.
— Ты мог мне сказать раньше?
— В письме — нет.
— Через адвоката?
— Не хотел втягивать его.
— А меня сейчас зачем втягиваешь?
В её голосе не было злости. Только усталость. Я бы предпочёл злость.
— Потому что не хочу опять пообещать, что теперь всё будет спокойно, а потом собираться ночью и врать тебе про командировку.
Таня сцепила пальцы.
— Я не знаю, как на это отвечать.
— И не надо сейчас отвечать. Хорошенько подумай сначала. Я говорю тебе правду, и приму любое твоё решение. Не захочешь больше со мной мучится, я тебя отпущу, хотя и очень не хочу этого.
Она покачала головой.
— Ты опять всё за меня решил.
