Пламя греха (ЛП), стр. 74

— И что ты ему сказала?

Она выпрямляет спину, поднимает подбородок.

— Нет. Я всегда говорила ему «нет».

— А потом? Что ещё ты можешь мне рассказать?

— Я не получала от него вестей почти месяц, как и от мамы.

Я смотрю на Анджелу рядом с Людовикой, киваю, и хотя не могу признаться даже себе в этом, я произношу вслух.

— Авария… Это устроил он. Он хотел, чтобы ты оказалась здесь, он хотел, чтобы ты… стала его шпионкой, — говорю я, и слова обжигают горло, потому что, помимо всего прочего, я понял, кто избивал женщину, которую люблю. Отец никогда бы не сделал ничего подобного своей дочери. Отец любит, и точка. Синяки, которые она так старалась скрыть на Эриче, когда мы были детьми…

— О, твою мать! — выпаливает Морган.

— Подожди, Дамиано, ты не думаешь, что спешишь с выводами? В конце концов, он её отец! — вмешивается Анджела.

Я качаю головой, мой взгляд останавливается на Людовике, невозмутимо принимающей мои слова.

— Он бил тебя, когда ты была ребёнком, верно? — спрашиваю я. Её глаза снова наполняются беззвучными слезами. Она почти незаметно кивает, и я чувствую, как пол проваливается под ногами. — Возможно, это была одна из причин, — добавляю я.

— О чём ты говоришь? — спрашивает Джузеппе.

Ненавижу копаться в прошлом, каждый раз наружу вылезает куча дерьма, которое не знаешь, куда потом деть, но мне нужно объяснение.

— Мой отец сослал его в Америку, когда мы с Людовикой были ещё детьми. Я всегда думал, что это был выбор Сальваторе, но, очевидно, это было не так. Дон Розарио забрал его территории и поставил Риццо во главе города, которого он не знал, и без гроша в кармане.

— Наказание, — вмешивается Микеле.

— Я не знаю. Он никогда не говорил мне прямо, но теперь… я многое понимаю.

— Значит, есть мотив, — говорит Габриэль.

— Объясни мне, почему ты всегда говоришь как грёбаный коп? — выпаливаю я, обращаясь к Габриэлю.

— Он бывший агент ФБР, — объясняет Анджела.

— Ты хочешь сказать, что мой отец… Что мой… — Голос Людовики тонкий, едва слышный, как шёпот, но до моих ушей доносится криком.

— Ви…

— Ты хочешь сказать, что он пытался меня убить? — бормочет она, пытаясь сдержаться.

Я обнимаю её. Чувствую, как она дрожит у меня на груди. Боже, как бы я хотел ошибаться!

— Только Вито знал, что ты в Трапани, так же как и о Фавиньяне. С тех пор как его нет с нами, никто не пытался тебя убить.

Людовика поднимает голову и смотрит на меня с недоумением.

— Вито любил меня.

— Нет, Вито завидует тому, что есть у нас, Ви, и это продолжается уже целую вечность. — Я глажу её лицо, вытирая слезу. — Твой отец знал, что с тобой ничего не случится. Стреляли его люди. Он пожертвовал бесполезными новобранцами. Он сделал это, чтобы заставить тебя приехать сюда. Он сделал это, потому что, вероятно, не доверял Вито.

— Людовика, Дамиано прав, — вмешивается Анджела.

— Но он же мой отец! — кричит Ви в ответ.

— У меня тоже был отец, но он без колебаний обращался со мной как с собакой, когда узнал, что я не хренов гетеросексуал, — подходит к ней Дэйв. — Я убил его своими руками, потому что он больше не заслуживал жизни.

— Пойдём, Людо, прогуляемся у озера, хорошо? — подходит Морган, протягивая ей руку. Она не спорит, а смотрит на меня, словно ожидая, что я что-нибудь скажу.

«Скажи что угодно, идиот! Даже самую глупую вещь, скажи!»

— Ты не одна, я здесь с тобой, — говорю негромко, хотя это было не то, что я хотел сказать.

«Я люблю тебя, — вот что крутилось у меня в голове. — Я люблю тебя, чёрт возьми!»

— Мы семья, Людовика, и ты часть Греко, а также Руссо, — добавляет Анджела.

— И Амато, — говорит Микеле.

— И Скиллаче, — подаёт голос Джузеппе.

— Ну, раз уж мы перекличку провели, может, прогуляемся? Мне так хочется мороженого, а тебе? — вмешивается Морган. Анджела хихикает.

— Вкусное мороженое и, сидя на причале, болтать ногами в воде, — уточняет она и подмигивает.

— У тебя всегда был отвратительный вкус, женщина, поверь мне, но никогда в отношении мороженого, — поддразнивает Морган.

Они оба смеются, возможно, из-за каких-то общих воспоминаний, я не знаю, но на долю секунды напряжение спадает, и я понимаю, почему Морган сблизился с Людовикой. Я также понимаю, почему она пригласила меня сюда. Она чувствовала себя как дома. Ви чувствовала себя свободной быть собой. Она касается моей руки двумя пальцами, прежде чем направиться с Морганом в сторону двери. Я следую за ней взглядом, пока они не исчезают за стеной.

— Ну что ж, господа, может, нам принесут ещё шампанского? — восклицает Анджела. — Поднимем тост за союз, а также тщательно продуманные планы, — добавляет она.

— Нам ещё предстоит придумать план, сестра, — вмешивается Дэйв.

— Мелочь, Дэйв, маленькая деталь.

Глава 36

Людовика

Впервые это случилось, когда мне было семь. Вилка упала на пол, когда я накрывала на стол, мгновение спустя рука отца так сильно бьёт меня по голове, что мой подбородок ударяется о столешницу. Кровь, смешанная со слезами. Молчание матери. Её усталая, измождённая улыбка, пока она обрабатывала рану.

— Иногда он так делает, но потом всё проходит. Разве уже не прошло? — спросила меня мама, когда я сидела на закрытой крышке унитаза, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Но я знала, — это только начало. Я видела, какой эффект оказывала на неё та неестественная тишина, которая наполняла дом после того, как отец уходил, хлопая дверью. Видела на маме его насилие, её опухшие скулы, синяки на руках, разбитые губы — те самые отметины, что в последующие годы появятся на мне.

При первой возможности, я сбежала из дома. За пентхаус в Центральном парке я заплатила кровью и слезами, тысячью вопросов, которые задавала себе ещё девочкой, когда видела отцов моих любимых друзей. Я сразу поняла, что это ненормально, и в других домах, по ночам, такого не бывает, а лжи матери я никогда не верила. Затем, повзрослев, я также поняла, что не мафиозное прошлое сделало моего отца таким жестоким. Для меня дядя Розарио был отцом, которого у меня никогда не было. Мороженое, которое я ела с ним на набережной Трапани, его подарки, нежные ласки, которые в четырёх стенах пристройки, где мы жили с отцом на вилле «Бригида», превращались в пощёчины, пинки и толчки, синяки от которых я годами пыталась скрыть. Немного консилера здесь, чуть более длинная юбка там. Более свободная блузка вместо майки… Внимательные глаза Дамиано постоянно замечали то, что я пыталась скрыть.

— Он ревнует, — говорила мама. — Это пройдёт, не волнуйся.

Но насилие никогда не проходило, ни в отношении меня, ни к моей матери.

Бывают синяки, которые остаются навсегда и не помогают даже самые лучшие кремы. Эти синяки принадлежат душе. И теперь, когда я взрослая и смотрю в зеркало с гордостью за ту женщину, которой стала, не проходит и дня, чтобы я не спросила себя, почему. Почему мне пришлось пройти через всё это? Почему жизнь не подарила мне отца, который умел бы меня по-настоящему любить?

Меняю положение на кресле, смотрю в иллюминатор самолёта, как ночь поглощает небо и выглядывают первые звёзды. Дамиано сидит напротив и не перестаёт смотреть на меня. Я знаю, о чём он думает. Я точно знаю, что он задумал в своём преступном уме, мне не нужно спрашивать. Он убьёт моего отца, и не только за устроенный им беспорядок, но прежде всего за меня.

Дети и женщины неприкосновенны, всегда говорил мой дядя, но то, что отец делал со мной и моей матерью, выходило за рамки любых неписаных правил. Это было пренебрежением к этике, коллективному чувству справедливости, морали. Моя мать пожертвовала своей жизнью ради него, но я ему этого не позволила. Я всегда ставила себя превыше всего остального, и каждая пощёчина, каждый пинок, каждая слеза, которую он заставил меня пролить, только укрепляли эту мысль, пока я не завоевала свою свободу кровью и потом. Я всегда знала, с кем имею дело, и никогда не лгала себе.