Пламя греха (ЛП), стр. 33

— Отпусти меня, твою мать!

Я сопротивляюсь, но он не сдаётся. Не отпускает меня. Одной рукой хватает моё лицо и сжимает, причиняя боль.

— Ты позволила этому ничтожеству поцеловать себя, — шипит он. — Ты позволила первому придурку прикоснуться к тебе, а мне не следует трахать тех двоих?! — повышает он голос.

Я хватаю его за запястье, пытаясь оттолкнуть, но безуспешно, поскольку его пальцы впиваются в мои щёки.

— Ты обращался со мной как со шлюхой!

Он оттаскивает меня от стены, разворачивается, крепко прижимая к себе, и бросает на кровать, сразу набрасываясь сверху.

— Тебе бы хотелось, по крайней мере, шлюх я трахаю, — шипит мне в губы.

Крик разочарования вырывается из моего горла, я бью его кулаками по спине, но вместо того, чтобы отпустить, Дамиано смеётся. Он смеётся и снова унижает меня.

— Что бы ты с ним сделала? Дала трахнуть? Скажи это! — Он хватает меня за руки, заламывает их над головой, и с силой втискивается между моих ног. — Ты бы отсосала ему? Или позволила ему вылизать тебя, как сделал я прошлой ночью?

— Отвали! — кричу я, но Дамиано наваливается на меня, прижимается лицом к ложбинке на моей шее, нюхает меня, кусает, облизывает, и я не могу не открыть ему лучший доступ. Не могу оставаться отстранённой и холодной.

— В следующий раз хотя бы выбирай не таких неудачников, — говорит мне в кожу, потираясь между моих раздвинутых ног.

Я снова пытаюсь вырваться, но он так же силён, как желание, которое воспламеняет мою кожу. Как можно одновременно желать и ненавидеть кого-то?

Я сгибаю колени, чувствую его на своей киске, — впечатляющий, твёрдый, чертовски эротичный. Закрываю глаза, сглатывая желчь и желание, когда чувствую его язык вдоль своей яремной вены. Вздыхаю и инстинктивно выгибаю спину. Я ненавижу своё тело и каждую клеточку во мне за то, что они так нагло реагируют на его провокации. Я собираю в себе последние остатки гнева и, поставив одну ногу на матрас, меняю позу. Дамиано оказывается подо мной, но я уже знаю, что если бы он этого не хотел, я бы до сих пор лежала под ним.

Оседлав его бёдра, я решительно смотрю на него, сквозь растрёпанные волосы, которые упали мне на глаза.

— Что бы я сделала с тем парнем — не твоё дело. Ты не имеешь права решать, могу я с кем-то трахаться или нет, — решительно говорю я.

Его глаза, я смотрю только на них, потому что, если посмотрю на его широкую грудь, мощные плечи и сильные руки, я потеряю половину своих сил. Смелая, беспощадная, смотрю на него несколько секунд, не добавляя ничего. Я переношу вес на одну ногу и собираюсь уйти, когда он садится и одной рукой обнимает меня за талию. Мои волосы падают ему на плечи, его эрекция теперь сильнее ощущается между моих раздвинутых бёдер, и у меня снова перехватывает дыхание.

— Нет ничего, что не принадлежало бы мне, Людовика, особенно если это касается тебя, — бросает мне вызов с лицом человека, знающего, что он держит кого-то в своих руках.

— Я не твоя!

Толкаю его за плечи, но Дамиано крепко прижимает меня к себе. Одной рукой он

хватает мою грудь через лёгкое платье. Дамиано двигает бёдрами, смотрит на меня, а я пытаюсь сдержать чёртово возбуждение, которое он во мне вызывает.

— Ты уверена в этом? — угрюмо спрашивает он, приспуская бретельку платья и обнажая мне грудь. Я сглатываю пустоту, пока его глаза изучают меня, рука ласкает, а член возбуждает.

— Чёрт тебя побери, — вздыхаю я, наклоняясь к нему.

— Ты мне это уже говорила однажды. Тебе не надоело постоянно говорить одно и то же? — отвечает вопросом. Дамиано хватает платье за вырез и с силой тянет руку вниз. Бретельки отрываются, боковой шов рвётся, и я остаюсь перед ним полуголой, а он хищно смотрит на меня. Внезапно происходящее говорит не только о сексе и влечении. И вдруг, в который уже раз, вновь возникает чувство унижения и поражения от проигранной битвы с ним. Я прикрываю грудь одной рукой, перестаю сопротивляться, а он продолжает удерживать меня на себе.

— Что такое? Я заплачу за него, — говорит он, но суть не в этом.

— Мне плевать на платье, — тихо бормочу я, сдерживая слёзы.

Я поворачиваюсь лицом к окну, ищу в себе спокойствие и рациональность, но не нахожу ни капли. Если бы могла, убила бы Дамиано голыми руками. Я смотрю на луну за стеклом, на искусно освещённый сад, когда его пальцы обхватывают моё лицо, чтобы вернуть взгляд.

— В чём дело?

— Теперь ты беспокоишься обо мне? Тебе это не идёт, — холодно отвечаю я.

Улыбка изгибает уголок его рта.

— Я всегда беспокоюсь о тебе, — шепчет он, и в моей груди вспыхивает гнев.

— Лжец.

— Я спас тебя от клоуна, который хотел разрубить тебя пополам, — бормочет он, и я каменею. Я долго смотрю на него, мой взгляд холоднее мрамора, покрывающего полы этого проклятого особняка.

— Убери от меня руки, — уверенно говорю я.

— И что ты сделаешь? Убьёшь меня?

Прилив гнева опаляет моё лицо, согревает меня, внезапно делая хладнокровной убийцей.

— О нет, это было бы слишком просто. — Я ложусь на него сверху, беру его лицо в свои ладони и приближаюсь губами к его губам, потираясь своей голой грудью о его тело. — Помни, Дамиано, я женщина. Мне не нужна сила, чтобы вырвать из груди твоё сердце. Достаточно гораздо меньшего. И это случится, могу пообещать. — Я отпускаю его и смотрю с высокомерием. — А теперь оставь меня. Немедленно.

Дамиано облизывает губы, долго смотрит на мой рот, а затем неохотно отпускает. Я отползаю от него и, не переставая сверлить взглядом, встаю с кровати. Подбираю оставшиеся лоскуты платья, прикрываюсь как могу и иду спиной к двери. Сет подходит ко мне, виляя хвостом. Фыркает, и мои пальцы ложатся ему на голову. Дамиано смотрит на меня с удивлением.

— Чудесной бессонной ночи, — желаю ему, прежде чем уйти, словно королева, в сопровождении личного телохранителя, следующего за мной по пятам.

Глава 18

Дамиано

С первыми лучами рассвета на тумбочке вибрирует мобильный телефон. Устремив взгляд в потолок, я замираю, наблюдая, как свет сменяет тьму. Я не из тех, кто рано встаёт, но этой ночью не сомкнул глаз. Причиной был взгляд Донны Анджелы, устремлённый на Людовику.

Я сажусь, свет проникает сквозь закрытые ставни. И пока встаю, меня сопровождает приглушённый звук ножниц садовника. Сегодня этот чёртов обед, а я недостаточно отдохнул, чтобы справиться с ним. Я проклинаю себя, одной рукой откидываю волосы, падающие на лоб, беру телефон и голышом дохожу до ванной комнаты.

Включаю воду в душе. Зеркало отражает моё изображение с татуировками на руках. Я не помню, когда делал каждую из них, за исключением одной; даже помню в подробностях, каждый раз, когда игла прокалывала мою кожу. Татуировка лица Людовики на спине была не выбором, а следствием. Я вытатуировал её на спине, чтобы каждый день напоминать себе о том, где именно я хотел бы, чтобы она оставалась, то есть в прошлом, но теперь... Теперь она здесь, и кто-то пытался её убить. На моей территории.

Я проскальзываю под душ, упираюсь ладонями в плитку, и неопределённое время остаюсь в таком положении, пока вода льётся мне на плечи, а в желудке застревает чувство полного поражения.

За все эти годы, что провёл, думая, будто выработал к Ви иммунитет, я только и делал, что притворялся, что забыл о ней. Как можно забыть того, кто был для тебя не только солнцем и луной, но и звёздами на небе? Проклятье, когда я был пацаном, я просыпался утром с одной-единственной мыслью: увидеть её. Как мог подумать, что то, что объединяло нас в прошлом, растворится в небытие только потому, что я так захотел?

Я подставляю лицо под поток воды и ругаюсь. Сегодня день этого чёртового обеда, и я всё ещё пытаюсь понять, что делать с Людовикой. Моюсь быстрыми движениями, снова подставляю лицо под струю воды и называю себя идиотом. Чувства — это слабость, которую не могу себе позволить, особенно теперь, когда здесь Донна Анджела. Мне нужно всё упорядочить. Мне необходимо сохранять ясность ума.