Пламя греха (ЛП), стр. 20
Не пойму, радоваться или нет этой неожиданности. Понимание, что Сет нашёл нового друга в лице Людовики, вызывает небольшое сожаление, потому как считал его псом с более решительным и твёрдым характером. Но, похоже, даже животные меняют своё поведение.
Я открываю окно, опираюсь руками на подоконник, затем свистом подзываю Сета, который тут же бросается ко мне. Я не смотрю на него. Продолжаю смотреть на неё.
— Что ты делаешь? Крадёшь мою собаку? — вырывается у меня, и я знаю, что это идиотизм, но с ней мне трудно удержать маску, которую ношу как вторую кожу. Людовика олицетворяет моё прошлое, выкристаллизовавшееся на том этапе жизни, когда мы были детьми. Я пытаюсь понять, как мы должны общаться теперь, когда стали взрослыми, и я имею в виду не только бесплодные слова. Но всё сложно.
— Я ничего у тебя не краду, он сам ко мне пришёл, — отвечает она с досадой.
Ви снимает шляпу и прикрывает рукой глаза.
— Теперь ты за мной шпионишь?
— Мне не нужно это делать, чтобы знать, где ты и с кем ты, Людовика. Я знаю всё. Всегда.
— Боже правый, иногда я задаюсь вопросом, когда же тебе надоест быть трепачом. Это, должно быть, ужасно нервирует, — говорит она, садится в шезлонг и надевает шляпу обратно на голову, как бы говоря, что разговор окончен.
Я больше не вижу её лицо. Поэтому злой, как чёрт, я перелезаю через подоконник. Сет пару раз лает, но я не обращаю на него внимания. Бодрым шагом подхожу к шезлонгу и своим телом заслоняю от неё солнце.
— Я решаю, когда тебе нужно говорить, а когда — заткнуться, — яростно шиплю на неё. Людовика садиться, бесстрастно глядя на меня.
— Я не твоя собственность, ты не можешь распоряжаться моим разумом или способностью говорить. Прости, я знаю, что тебе будет тяжело, но думаю, к этому стоит привыкнуть.
— Чёртова девчонка! — кричу я, хватая её за запястье, и поднимаю. — Ради всего святого, ты хочешь вернуться в Нью-Йорк в чёрном мешке? — я повышаю голос.
— Как мне кажется, желающие встают в очередь, — с невозмутимым спокойствием выплёвывает мне в лицо.
Она дёргает руку, но я не отпускаю, не в этот раз. Я хватаю Людовику за другое запястье и притягиваю к себе, пережёвывая её слова, от которых горит в груди.
— Я уже говорила, не трогай меня! — пыхтит она.
«Я не хочу тебя убивать, Ви. Я никогда не хотел причинить тебе боль, разве ты не понимаешь?»
— Четыре дня назад ты была другого мнения, — подначиваю я в нескольких сантиметрах от её губ.
В ответ Людовика закатывает глаза, извиваясь ещё больше, но я оказываюсь сильнее.
— Даже не пытайся это говорить! — кричит она.
— Почему?
— Потому что я тебя ненавижу!
— Эм…
— Отпусти меня! Отстань от меня, мать твою!
Я ослабляю хватку, давая ей пространство для манёвра, но как только делаю это, Людовика вырывает своё запястье и бьёт меня по лицу. Сет лает, становясь между нами, а я продолжаю держать голову повёрнутой в сторону, пытаясь не наброситься на Ви в ответ на такое оскорбление.
«Она женщина. Ты не можешь её бить. Женщины священны, Дамиано».
Дышу. Сжимаю кулаки.
«Женщины — это жемчужина жизни, воплощённая чистота».
Я медленно поворачиваюсь к ней, Сет забирается лапами на мою ногу, он... защищает её? Да твою мать! Когда, наконец, я фокусирую взгляд на лице Ви, вижу, как покраснели у неё щёки, глаза расширились от страха. Она понимает, что натворила, знает, что ей грозит. Никто не может позволить себе подобный жест. Не со мной. И она знает.
Вздёргиваю подбородок, тяжело дыша и прилагая усилия, чтобы успокоить себя, не схватить её за шею, и не вбить в стену.
«— Женщины и дети неприкосновенны, это первое правило, Дамиано. Ты никогда не должен забывать об этом. Ты понял?
— Да, папа».
Бля, мне было пять лет, когда отец сказал мне это. Я до сих пор помню тот момент.
— Д-Дамиано, я не знаю, что... я не знаю, что... — бормочет она, отступая
— Заткнись, — перебиваю её.
Одной рукой я тянусь к голове Сета, глажу пса, чтобы успокоиться, но внутри у меня всё полыхает.
«Успокойся. Дыши. Она женщина. А женщин не бьют».
— Людовика, кто я? — спрашиваю бесцветным голосом.
Она отшатывается ещё немного, подносит одну руку к груди, другую к лицу, и пятится, а я терпеть не могу людей, которые так поступают.
— Скажи это! — кричу я. Она вздрагивает, спотыкается о собственные ноги.
— Да-Дамиано Гр-Греко. Ты… — Она сглатывает: — Г-глава семей на западе Сицилии, в Нью-Йорке и… — Она шмыгает носом, вытирает слезу на щеке. — И Лос-Анджелесе, — заканчивает шёпотом.
— Ты сказала не всё, — яростно уточняю я. Вижу, как она прикусывает губу.
— Ты родом из одной из четырёх самых влиятельных семей, — добавляет она, закрывая глаза. Она дрожит, по щекам скатываются новые слёзы, но мне всё равно. Она должна знать с кем, твою мать, разговаривает.
Настигаю её одним шагом и хватаю за запястье. Она вздрагивает, не переставая беззвучно плакать.
— Прошу… тебя...
— Что, чёрт возьми, ты пыталась доказать, ударив меня? — шиплю на неё, находясь достаточно близко, чтобы чувствовать её запах, который начинает яростно овладевать моими инстинктами.
Людовика кашляет, затем поднимает голову и смотрит на меня более уверенно.
— Что я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. — Она мужественно выдерживает мой взгляд. Большим пальцем я глажу нежную кожу её запястья, ощущая под пальцами бешеный стук её сердца. — И не хочу, потому что каждый раз, когда твои руки оказываются на мне, я... — продолжает она.
— Что?
Она берёт мою руку, которой удерживаю её, и устремляет на меня ослепляющие стрелы своих глаз зелёного цвета.
— Я вспоминаю и ненавижу воспоминания, — признаётся она без страха.
Я чувствую, как меня сжимают её маленькие пальчики, но ничто не может сравниться с моей силой. При желании, могу сделать с ней всё, что захочу. И всё же её память становится моей памятью, её ненависть — моей ненавистью, и в этом сходстве чувств я отражаюсь в ней.
— Мы слишком похожи, ты и я, — говорю я, медленно отпуская её.
— Нет, совсем нет. Я не такая, как ты.
— Твоя кровь заклеймена, Людовика. Да, это так.
— Не кровь. Я ношу это клеймо на своём сердце, и всё из-за тебя.
— Я никогда не хотел, чтобы ты…
— Нет, ты этого хотел. Я была просто девчонкой. Маленькой девочкой, которая верила в сказки и в тебя.
Я тяжело сглатываю. Её слова обрушиваются на меня, как валуны, брошенные в стакан с водой. Они рвут меня на части, подтачивают мою уверенность, заставляют колебаться. Я не могу ей позволить такое. Одариваю Людовику ледяной улыбкой.
— Какая ошибка в суждениях, — властно отвечаю я.
Мудак. Я не создан для этого дерьма, и как бы она ни съёживалась и ни отшатывалась, словно обожжённая моим ответом, я не двигаюсь с места. Я смотрю на Сета, рыскающего вокруг меня, кивком прощаюсь с Людовикой, как рыцарь, которым не являюсь, и поворачиваюсь к дому.
— Сет, пойдём, займёмся чем-нибудь более интересным. Здесь нечего делать, — говорю я, уверенно шагая прочь, но внутри у меня всё кричит.
Ревёт.
Хотел бы я вернуться в ту ночь.
И мне хочется вернуться к ней сейчас, схватить её за талию и сказать, что то безопасное место, которое она давно разглядела во мне, всё ещё там и всегда было, но я продолжаю бесстрастно идти. Непоколебимый в своих убеждениях.
«— Теперь ты босс, а не кто-то ещё. Люди должны бояться тебя и уважать, а ты, сын мой, всегда должен ходить с высоко поднятой головой, потому что ты Греко, а Греко ни перед чем не склоняются.
— Да, мама».
В восемнадцать лет, после посвящения, которое мне было дано в качестве человека чести моего отца, я вытатуировал на спине слова Iste homo est idem. На латыни означает: Этот человек остаётся идентичным. Это одна из фраз, закрепляющих принадлежность к миру, в котором я живу.
