Тот, кто дёргает за все нити (СИ), стр. 37
— И я тоже! — тут же раздались голоса горшечника и отца Юсуфа.
— Прошу извинить, что получилось всё так сумбурно, — извинился тот, — но хотелось бы уже завтра удивить студентов, но ваше замечание мы учтём, так что конечно, следующий раз предупредим сильно заранее.
Я тем временем вручил каждому по кулёчку со всякими опробованными сегодня оставшимися после дегустации вкусностями и все стали расходиться, кроме Юсуфа конечно, которому нужно было ещё вести кофе в текке.
— Тебе помочь? — спросил он меня, видя, как я начинаю убираться, после ухода гостей.
— Сходи в погреб, достань из ближайшей бочки три кусочка лакерды, — попросил я его, — там крышка цифрой один помечена, а дальше я сам тонко всё порежу.
— Хорошо, — кивнул он и пошёл за дверь.
«Хотел заехать к Георгиосу, — думал я, убирая сначала столы, а потом набирая воду в колодце, чтобы вымыть полы, — но похоже придётся отложить, мне нужно усыпить внимание старого хрыча Хюсрева, что я исправился и стал покорным, так что ближайшие две недели буду ходить в медресе сам, каждый день. Что же касается лакерды, то продавать мы её теперь не будем, будем подавать с кофе. Как Юсуф уйдет, скажу отцу об этом».
Глава 20
24 ноября 1465 A. D., Галата, Османская империя
Как и ожидалось, выстроенное мной поведение мастера Франческо, который не говорил никому об источнике происхождения респонсов Саадия Гаона, помноженное на отказ продажи его иудеям ниже шестисот дукатов и ещё раз умноженное это всё на их жадность, закономерно привело к тому, где мы сейчас и оказались, в суде.
Тесная комната в Галате, открытые слушания дела, в качестве заявителей два старейшины евреев, Франческо ди Лапо в качестве обвиняемого, куча зрителей и я, в качестве его поддержки и будущего свидетеля.
Судил дело кадий Галаты, чему я про себя порадовался, поскольку меньше всего мне хотелось снова оказаться под взглядом Моллы Хюсрева, от которого я старательно теперь прятался в сарае при медресе, изображая из себя раскаявшегося и покорного мальчика. Здешнего же кадия я уже видел и даже встречался, он был человеком грузным, немолодым, и с тем скучающим выражением на лице, которое я слишком часто видел у всех турецких администраторов, которые смотрят на каждого пришедшего к ним просителя, как на отнимающего их драгоценное время.
Первый старейшина, помоложе и погорячее, начал с обвинения мастера, чтобы почтенный суд обязал франка либо назвать, откуда у него священная для общины рукопись, либо признал, что она добыта нечестным путём, поскольку честный человек своего источника не будет скрывать. Второй, что постарше, попытался его придержать за рукав, чтобы тот был осторожнее в выражениях, но его слова уже записал сидящий рядом с кадием писец, а сам судья, до того рассматривавший свои перстни, поднял на мастера Франческо взгляд.
— Ты скрываешь, откуда у тебя эта книга? — спросил он у Франческо ди Лапо.
— Я не скрываю, господин, — спокойно ответил флорентиец через толмача, хотя османский знал не хуже меня, — я не считаю нужным отчитываться перед теми, кто хочет купить у меня вещь дешевле, чем она стоит в действительности, а получив отказ, идёт в суд. Книга моя, я готов это доказать, и здесь есть свидетель и бумага, подтверждающая это.
— Зови своего свидетеля, — кадий пошевелил пальцами, и я выйдя из толпы, встал рядом с мастером.
Кадий перевёл взгляд на меня, и я принял вид маленького, скромного и слегка испуганного мальчика, каким и должен быть мальчик-разносчик кофе, случайно попавший на разбирательство в суд взрослых людей.
— Кто таков? — поинтересовался у меня судья.
— Он не говорит на османском, господин кадий, — сразу предупредил судью мастер Франческо, — но арабский и ещё генуэзский ему знаком.
— Хорошо, — кадий обратился к своему писарю, — переводи для нас.
Тот низко поклонился судье и стал переводить мне вопросы, а также мои ответы на арабском, обратно кадию.
— Я варю лекарство от головной боли, господин, для вакфа из Галаты, — поклонился я как суду можно ниже, отвечая на первый вопрос, — а мастера знаю, потому что помогаю ему с книгами и походами на рынок, где могу поднести тяжёлое или купить что для моего отца почитать.
— И что ты знаешь об этой книге? — перешёл кадий к сути дела, узнав меня и кивнув, а взгляд его на мгновение оживился при этом.
— Что мы её купили, господин, — ответил я, через переводчика, и по залу прошёл шумок, — этой осенью, у иудея, что торгует старыми книгами и свитками, вон у него, если позволите.
Я, повернувшись, показал на присутствующего на слушаниях купца, который при моих словах изумлённо вскинул брови.
— Правда мы покупали не одну эту книгу, а целую груду ветоши на вес, как макулатуру, и заключили на всё это договор, где указаны вес и цена в тридцать акче, а также день и подписи тех, кто продал и купил.
Кадий вытянул вперёд руку и мастер тут же сделал пару шагов вперёд и подал этот договор писцу, который встав, с поклоном вручил договор уже судье. В зале стало совсем тихо, поскольку все поняли, к чему клонится дело: если книга куплена открыто, у известного человека, вместе с прочей рухлядью, да ещё и по договору, то никакой кражей тут и не пахнет, а пахнет тем, что почтенные старейшины еврейской общины сами проглядели сокровище, а теперь злятся, что оно ушло к чужаку.
Тот же купец-книготорговец, которого вызвали следом для подтверждения о подлинности договора, вертелся как мог, но отпираться от собственной подписи он не смог, но зато принялся уверять, что продал груду бросового хлама, ничего в нём ценного не было и быть не могло, а стало быть, никакой ценной рукописи он и не продавал, а если она и завалялась там среди мусора, то только по недосмотру слуг. Он думал этим себя выгородить, а на самом деле подтвердил ровно то, что нам с Франческо ди Лапо и было нужно, книга и вправду ушла к мастеру из его лавки, законно и что сам он её проморгал.
Понял это не я один, старший из старейшин евреев, поняв, что дело по их обвинению разваливается на глазах, зашёл с другого края.
— Господин, — сказал он кадию, — оставим спор о том, кто у кого, что купил. Пусть даже франк приобрёл книгу честно, но он требует за неё шестьсот дукатов, целое состояние, называя её редчайшим сокровищем, трудом самого Саадия Гаона. Откуда ему, латинянину, не знающему наших книг и письма, знать, чьё это сочинение и сколько оно стоит? Я считаю, что либо он лжёт о её ценности, чтобы поднять цену, и тогда он просто обманщик, либо она и впрямь такая ценная, как он говорит, и тогда пусть докажет это перед судом.
Вот тут я мысленно похлопал старику, потому что он сказал ровно то, ради чего это всё нами с мастером Франческо и затевалось — публичное установление подлинности респонсов.
Кадий, которому вся эта тяжба уже прилично надоела и который явно не желал брать на свою совесть решение о том, стоит ли клочок старой бумаги целого состояния, ухватился за эту мысль с облегчением, которое даже отразилось на его лице.
— Разумно, — сказал он, — но поскольку суд тоже не торгует книгами и не знает вашего письма, то пусть книгу осмотрят люди сведущие. Есть ли у общины учёный, что разбирается в старых рукописях?
Учёный, разумеется, нашёлся, его для того и привели сами иудеи: седобородый, с бегающими глазами, я сразу увидел по его по алчному блеску в глазах, что как только книгу поднесли к нему и он открыл первые листы, что он сразу понял, что это подлинник.
Мастер Франческо, как мы и договорились, вёл себя спокойно, лишь вскользь заметив, что он рад будет любому честному осмотру, поскольку честному человеку скрывать нечего.
Раввин листал листы книги бережно, читал долго, беззвучно шевеля губами, потом поднёс один лист ближе к свету, и я видел, что он не хочет говорить то, что увидел и именно поэтому тянул время.
— Ну же! — прикрикнул на него кадий.
— Это писано на святом языке, господин, — нехотя ответил он, — на документе и буквами, которым не одна сотня лет. Здесь записан вопрос, с которым некая община обратилась к учителю, о споре из-за овец, и им был дан ответ, подписанный именем Саадии бен Иосефа.
