Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 5
По двору прошёл смешок.
Фрол застыл. Под гладкой кожей на скулах проступили желваки — торг пошёл не по его правилам, а других правил гость с собой не привёз.
— На отцовой земле раскомандовался. — Улыбку он выплюнул, и голос стал плоским. — Я ведь по-доброму приехал. — Он чуть повернул голову. — Мужики у меня дело знают. Велю — они тебе твою рухлядь по брёвнышку раскатают.
Из-за его плеча шагнул самый кряжистый, поигрывая плечами под сукном.
И внутри у Тимки встало знакомое, уличное, ледяное — с тех времён, когда не было ни Синдиката, ни чистого жилья, а был промёрзший сарай и семеро голодных пацанов, которым он пёк лепёшки из ворованной муки. Наука тех времён была проще сашкиной. Иди на них сам — у шага свой разговор.
Тимка шагнул на кряжистого, ломая дистанцию. Здоровяк от такой наглости опешил и встал.
— Слушай меня, дядя. — Тимка глядел снизу вверх, прямо в зрачки. — Я со Слободки. Я в двенадцать лет за пригоршню муки таким, как ты, зубы выбивал, чтоб мои мелкие с голоду не сдохли. Я за эту мельницу кровью умоюсь и не чихну. Ты сюда приехал пугать за хозяйскую пайку. А я за своё убивать буду. Шагни назад, дядя. Тебе за смерть не уплочено.
Тимка смотрел не моргая, и кряжистый дрогнул. Качнулся, перенося вес назад, — сперва чуть, потом на целый шаг, а глаз отвести так и не решился. Только забегал ими по его фигуре.
А двор тем временем сделал то, что Фрол сосчитать опоздал.
Слева и справа, лязгнув железом, выросли Гурьян с Осипом, обнажив оружие, и встали молча, обозначив собою границы двора. За тимкиной спиной сомкнулись шестеро деревенских с баграми и цепами. Сбоку пристроился дед Велишка, опёрся на свой дрын и оскалился весело, по-стариковски. Пятеро приезжих стояли теперь в плотном кольце.
Глаза у Фрола побежали по двору — по железу, по цепам, по хмурым лицам. Досчитав, Фрол попятился к лошади.
— Та-ак. Оружные люди, цепы… Запомню, наставник. Нынче же батюшке всё обскажу. И как ты колычевских людей со двора гнал — тоже.
— Обскажи. Только ничего не забудь. — Тимка кивнул на дорогу. — И передай батюшке, что он теперь Синдикату пеню должен, за разворот от листа. Счетоводы приедут — посчитают. Ступай.
Фрол взлетел в седло рывком. Четверо потянулись следом, и кряжистый, разворачивая коня, скользнул по Тимке настороженным взглядом. Пыль за ними стояла долго.
Деревня выдохнула и загудела, очередь у весов зашевелилась — зерно ждать не любит. Дед Велишка поглядел вслед пыли из-под ладони.
— Красиво ты его, пекарь. «На готовую муку чужих не пускаю»… Это ж ему до смерти икаться будет. — Дед повернулся, и глаза из-под бровей глядели цепко, по-новому. — Только скажи мне вот что. Отец твой, боярин Веверин, — он бы так же сделал?
Тимка подумал честно. Вспомнил ту зиму, посадских у трактира и чекан в сашкиной руке.
— Не-а. Сашка бы с ним сперва вежливо поговорил. А потом вон тому здоровому выломал бы колено чеканом в обратную сторону. И руку бы добавил, чтоб наверняка.
— Ишь ты, — крякнул Велишка с уважением.
— Ага. — Тимка пожал плечами, и в этом нехитром движении проступила вся Слободка разом. — Сашка у нас затейник, у него кругозор богатый. А я с улицы, дед. У меня всё просто: сказал — бей. Слова на них тратить жалко… Пошли работать.
Глава 3
Уезжали мы погожим утром, и двор, с которого мы уезжали, было не узнать.
Совсем недавно нас тут встречала туча на крыльце да пыльная людская с трёхногим столом. Теперь у навеса дышали жаром две печи. Два куба вели каждый свою песню. Старший гнал сырец из третьего чана, малый перегонял начисто вчерашнее, а между ними ходил Ерёма Гаврилыч. Ходил он теперь по-новому, этот шаг завёлся у него после суда. Не гордый шаг, нет. Просто мужик перестал втягивать голову, будто ждёт окрика в спину.
— Клим! Четвёртый чан цедить пора, он дошёл, я слушал! Савелий Кузьмич, у малого тяга гудит, глянь поддувало!.. Фимка!
— Тут я! — Фимка возник у змеевика раньше, чем отзвучало имя.
— Чего капля говорит?
Фимка наклонился к трубке и поймал каплю на ладонь. Растёр, понюхал, всё по науке, и лицо при этом держал такое серьёзное, что у меня потеплело под рёбрами.
— Тело идёт! Чистое, хлебом пахнет. До псины далеко, я слежу!
— Следи. Ты у меня нос.
Санька работал у дровяного склада. Работал он молча, как делал молча всё на свете, и за это время успел перекласть поленницу так ровно, что Савелий ходил на неё любоваться, и обещался взять его в ученики. Братья теперь состояли при деле. Жалованье Ерёма объявил им при всём дворе, по-хозяйски, а вечером того же дня сам съездил и перевёз сюда их мать.
Звали её Авдотьей. Была она тихая вдова с белёсыми, как у Фимки, бровями, и к поварне в дворне встала так, будто всегда там стояла. Стряпню её я попробовал в первый же вечер. Щи у неё вышли знатные, а пироги с яйцом и зелёным луком удались такие, что Гришка кругами ходил возле поварни, пока Авдотья его не поймала и не накормила.
Заметил я и ещё одну вещь. Замечать — моё ремесло, от него никуда не денешься. За обедом Ерёма Гаврилыч поблагодарил её за пирог. Сказал обычные слова, ничего особенного. Только в доме, где гремели ухваты, обычное слово за столом звучит громче грома. Авдотья вспыхнула, Ерёма уткнулся в миску, и оба долго занимались едой с большим тщанием.
Я промолчал. Тесто не торопят. Оно подходит само, была бы опара добрая.
Телеги грузили всем двором. Припас, снаряжение, гостинцы от хозяина. Последним Клим с Санькой вынесли бочонок, и несли они его очень бережно. Был он малый, ведёрный, стянутый свежими обручами, а по торцу шла выжженная метка. Ерёма выводил её калёным гвоздём полвечера.
«Засекинский. Медовый».
— Первый выгон, боярин. — Ерёма огладил торец ладонью. — С того самого чана, с четвёртого. Ты сказал, князьям на стол. Вот и вези. А я тут ещё нагоню, у меня теперь два куба да солодовни на подходе. Стоять некогда.
— Князьям и повезём. — Всеволод оглядел бочонок с хозяйским прищуром. — А я твоему мёду, Ерёма Гаврилыч, в столице одно место знаю. Сидит там одно собрание, душ сорок. Глядишь, с одного ковшика и законы добрее пойдут.
— Рано им, — сказал я. — Дума с двух ковшиков нам всю Правду перепишет. Потом разбирай.
Дворня засмеялась. Смеялись тут теперь легко, двор отвык бояться каждого звука.
Прощание вышло коротким и правильным. Веруша вынесла мне на дорогу узел с пирогами, сунула в руки и убежала, застеснявшись. Фимка с Гришкой жали друг другу руки долго, торжественно, как два воеводы на рубеже.
— Приедешь в Слободку, я тебе Арену покажу, — обещал Гришка. — И печи наши. У нас печь во, с твой дом!
— А я тебе покажу, как солод проращивать. Меня дядька Ерёма научит, сам сказал. А ещё я теперь главный по головам… по головам и хвостам, — поправился Фимка и покосился на меня.
Последним подошёл Ерёма.
Он постоял, пожевал губами. Я уж решил, что мужик так и уедет в своё молчание, но тут он полез за пазуху и достал тряпицу. В тряпице лежало моя инструкция, что я давал ему в столице. Была она протёртая на сгибах до дыр и латаная подклейкой. Читана она была, по всему видать, сотню раз.
— Вот. — Ерёма развернул её бережно, как дорогую вещь. — Тут в конце писано. Сделаешь по писаному, и половина дела твоя. Вторую, писано, привезу сам. — Он сложил листок и убрал обратно за пазуху. — Привёз, боярин. Всю привёз, да ещё с лихвой… Ты только понимай. Я ведь тебе не за кубы кланяюсь. Кубы что. Железо.
Договаривать он не стал, да и не надо было. Мы обнялись коротко, под скрип выезжающих телег.
Караван вытянулся за ворота, и я обернулся с седла. Двор Засекиных вышел провожать весь. Дворня сгрудилась у поварни, Савелий с Климом встали у навеса, Веруша глядела с крыльца. А впереди, у самых ворот, стоял Ерёма Гаврилыч. По правую руку от него встал Фимка, по левую Санька, и чуть позади, у колодца, держалась Авдотья.
Совсем недавно на этом дворе жил человек, которого ели поедом в собственном доме. Теперь у ворот стояло что-то очень похожее на семью.
