Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 4

А Тимка платил.

Серебро отсчитывалось в заскорузлые ладони сразу, без записей и посулов, и оно-то и было главным кличем. Дальний мужик, получив своё, долго смотрел на монеты, потом на колычевскую сторону, потом опять на монеты.

— Это что ж, — спросил он наконец у очереди, — и завтра так будет?

— И завтра, и после, — ответил за всех дед от весов. — Вези, не бойся. Тут теперь завод.

Слово это дед освоил за сутки и выговаривал его с удовольствием, веско, как выговаривал раньше «я сказал».

Мельница молола весь день без продыху. Пела вода в лотке, шелестел шёлком бурат, белый сусек рос на глазах, и замошинская пацанва, прибившаяся к делу сама собой, таскала, подметала и гоняла воробьёв от зерна с такой свирепостью, будто от этого зависела судьба державы.

* * *

Купец приехал под вечер, когда тени от ветел легли через всю запруду.

Прикатил он на крепкой бричке со стороны уезда — сытый, тёртый, с бородой лопатой и глазом цепким, как багор. По дороге, как выяснилось, он встретил заречные возы, спросил, куда зерно, услышал про белую муку и развернул бричку, потому что про белую муку на Севере болтали всякое, а видать её не видал никто.

— Мимо ехал, — объявил он, слезая. — Дай, думаю, заверну, погляжу, чем люди тешатся. Болтают-то красно — белая мука, белая мука… Небось просеяли почище да и рады.

Тимка эту породу знал наизусть. Так в съестную лавку входили перекупщики, когда чуяли настоящий товар, — лицом скучая, глазом горя. Чем громче такой хает с порога, тем вернее купит. Поэтому Тимка спорить не стал и расхваливать не стал тоже. Он молча ушёл в мельницу, вынес миску крупчатки и поставил на ларь. Рядом положил ломоть калача, что не уехал с Пахомом.

И отступил на шаг.

Купец хмыкнул, подошёл вразвалку. Глянул в миску — и вся его ленность кончилась.

Дальше он работал молча и всерьёз. Взял щепоть, растёр у самого уха, слушая скрип. Поднял тонкую струйку против низкого солнца — солнце прошло сквозь неё насквозь. Купец проследил эту струйку до дна. Понюхал горсть. Лизнул. Посмотрел на ладонь, где осталась белая пыльца, и зачем-то вытер её о полу бережно, будто жалко стало. Потом взял ломоть, помял мякиш, поглядел дырочки на свет. Откусил.

Жевал он долго. И с каждым жевком из него выходил человек, который ехал мимо, а оставался купец при деле.

— Так, — сказал купец другим голосом. — Стало быть, не брешут… Чья работа? Южанин сидит?

— Наша работа. Здешняя. Вот мельница, вот мука.

— И много можешь давать?

— Сколько зерна привезут. А возят с утра — сам видал, очередь.

Купец оглянулся на возы, на весы, на полный белый сусек в раскрытых дверях мельницы. Губы его шевелились.

— Беру, — решился он. — Пробную партию возьму, пудов… десять возьму. По чём отдаёшь?

— Вчетверо против простой.

Стало тихо. Даже дед у весов повернул голову.

— В-четверо, — повторил купец по складам, будто ослышался. — Парень. Ты, часом, не угорел у печи? Втрое — и то цена разбойная, за втрое я с тебя крест сниму при народе! Белая, не спорю, да мука ж, не серебро толчёное! Давай по-божески: вдвое с половиной, и я тебе первый друг до гроба…

— Вчетверо, — сказал Тимка. — И торга не будет, дядя, я тебе лучше объясню почему, один раз. Простой муки в державе — море. Ей цена и есть цена, хоть ты лопни. А этой нет нигде. Ни в уезде, ни в столице, ни у южан — я на столичном торгу стоял, я знаю что говорю. Одно место на всю державу, где она есть, и ты сейчас на нём стоишь первый. Товару, у которого ровни нет, цену назначает не тот, кто берёт, а тот, у кого товар.

— Да я ж её по такой цене кому продам⁈

— Боярам. Свадьбам богатым, — Тимка загибал пальцы. — Всякому, кто хочет на столе то, чего у соседа нет. Такие вдесятеро платят, не то что вчетверо, — а их в уезде больше, чем ты думаешь… И последнее скажу. Не возьмёшь — воля твоя, поезжай. Через седмицу-другую придёт синдикатский обоз и заберёт всё подчистую, мне и возить никуда не надо, у меня купец казённый. Только помни тогда: ты первым стоял. Первым был — а станешь последним, и будешь потом у чужих перекупать вшестеро.

Купец смотрел на него. На миску. На сусек. На очередь возов и на деда, который от весов глядел в ответ с весёлым злорадством человека, которому нравится представление.

Что-то в купце доломалось.

— Четыре так четыре, — выдохнул он и махнул рукой. — Грабёж, разбой, запомню я тебя, парень… Всю беру готовую, что есть. И задаток оставлю на будущий помол, чтоб, значит, я первый. Первый — я, уговор? При свидетелях!

— При свидетелях, — согласился Тимка. — Как звать-то тебя, первый?

— Куприян Фомич я, из уезда… — Купец уже тащил с брички укладку, бурча под нос про разбой и про то, что покойный тятенька его за такую цену высек бы, а потом сам бы вчетверо продал. — Зубастый ты, хозяин, не по годам. Чьих будешь-то, скажи хоть, у кого я кабалюсь?

— Тимофей я из Синдиката, — сказал Тимка. — Запомни слово, Куприян Фомич. Оно тебе скоро везде пригодится.

Серебро легло на ларь столбиками.

Замошье, толкавшееся у мельницы, смотрело на столбики молча, и молчание это было громкое. Утром это серебро ушло со двора за зерно. К вечеру оно вернулось вчетверо, и такой арифметики тут не видали отродясь. Дед Велишка подошёл, тронул крайний столбик пальцем, точно проверял, не привиделось ли, и что-то прошептал. Тимка не расслышал. Да и не ему шептали — дед разговаривал со своим отцом, который до смерти мечтал смолоть белую муку и не успел.

Бричка Куприяна Фомича ещё не скрылась за угором, когда с другой стороны, с колычевской, поднялась новая пыль.

Шла она широко и приближалась быстро. Тимка глянул из-под ладони и насчитал пятерых. Впереди ехал, на светлой тонконогой кобылке, знакомый гладкий всадник, за ним четверо колычевских мужиков, крепких, подобранных один к одному, как поленья в хорошей поленнице.

— А ты говорил — он не там дерётся, где ждут, — сказал дед Велишка рядом. Дрын свой он уже держал — Этот, гляди-ка, прямо по дороге едет. Без выдумки.

— Это он не драться, дед. — Тимка вытер ладони о порты и почувствовал под рёбрами знакомый холод, ясный, как перед турниром. — Это он слова говорить. У них в семье он по словам.

— А ты?

— А я по хлебу. — Тимка усмехнулся. — Поглядим, чьё ремесло крепче. Ну а коли драться, так я на улице первым был.

Они въехали во двор не спросясь — по-хозяйски, и мужики, что были при сынке Колычева, сразу разобрались веером, беря мельницу в полукруг.

Деревня стекалась следом. Возы с зерном замерли в очереди, народ подтягивался к навесу молча. Тимка стоял у ларя и с места не двигался.

Пусть сами идут — кто идёт, тот и просит. Эту сашкину науку он запомнил накрепко с той зимы, когда к трактиру пришли за данью посадские. Сашка тогда встал в дверях и ждал, скучая, пока их старшой сам не подошёл вплотную. Чем для старшого это кончилось, Тимка вспоминать пока не стал. Успеется.

Фрол спешился и пошёл через двор, оглядывая хозяйство. Весы. Очередь. Белую пыль на досках, серебро на ларе. Тимка видел, как у гостя дёрнулся кадык, а глаза сузились.

— Богато живёшь, наставник. — фальшивая улыбка натянулась на гладкое лицо. — Серебром соришь. На чьей земле торгуешь, не напомнить?

— На земле твоего батюшки. А мука на ней — моя. Завидовать приехал, Фрол Акимович?

— Радоваться. — Фрол повёл плечом. — Проба вышла, честь тебе, батюшка доволен. А теперь так. Проба закончена, собирайся — тебя наши большие мельницы ждут. Науку перенесёшь, как договорено, мужиков обучишь. А ярмарку эту, — он кивнул на возы, — сворачиваем.

Тимка смотрел на него как на бестолкового подмастерья.

— Договорено было иначе. Уговор велел ваши мельницы под новый помол перебрать, только батюшка твой за столом пошёл на попятную. При мне же. «Ломать не дам» — его слова.

— Передумал батюшка.

— Бывает. А я — нет. — Тимка чуть склонил голову. — Батюшка твой испугался, а я старую мельницу взял и поднял своими руками. Теперь тут производственный двор Синдиката, и чужих на готовую муку я не пускаю. Разворачивай оглобли, Фрол Акимович. А хочешь муки — вставай в очередь.