Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 41
А я с рассвета ходил вдоль сушилен и работал глазами.
Анализ ингредиента: дягиль лекарственный, корень, сушка теневая.
Качество: превосходное. Эфирные масла сохранены.
Синергия: полынь, мёд, смородиновый лист.
Лекарственные свойства: желчегонное, пищеварительное.
Анализ ингредиента: зверобой продырявленный, цвет.
Качество: отличное.
Внимание: активные вещества в избытке.
Безопасная доза: не более 1/40 объёма.
Окна разворачивались одно за другим и я читал их, как опись сокровищницы. Качество бабкиной сушки Система оценивала словом «превосходное» — а это слово она выдавала мне за всю здешнюю жизнь раза три. Напёрсток Марфиной бабушки, кстати, подтверждался цифрой: одна сороковая, и ни каплей больше. Народная мудрость с точностью до золотника.
— Ну, бесноватый, — бабка вышла к столу, подвязывая передник, как воевода саблю. — С чего начнём государево разорение?
— С дедова наследства. Неси все одиннадцать. Только делать будем не по-вашему.
— Это как же?
— А вот смотри. — Я выставил на стол не одну кадку, а дюжину малых скляниц. — Как вы настойку ставите? Все травы разом в одну посуду, залили, ждёте, молитесь. Так?
— Так весь свет делает.
— Поэтому у всего света из десяти кадок две — брак, и никто не знает почему. — Я расставил скляницы в ряд. — Мы будем делать иначе. Каждая трава настаивается отдельно, в своей посуде, на своей мере. Дягиль — свою песню, мята — свою, зверобой — свою. А потом я их свожу, как голоса в хоре: этой три части, этой одна, этой четверть. Вышел брак в одной склянице — выливаю одну скляницу, а не кадку. Если надо поменять вкус — меняю доли, а не варю всё заново. И мера каждой травы записана, повторить может любой, у кого руки растут откуда надо.
Над столом стояла тишина. Бабка смотрела на дюжину скляниц, и я видел, как за её глазами-шильями ворочаются мысли.
— Это ж сколько посуды… — сказала она слабо.
— Посуда — медяки стоит, а за брак серебром расплатимся. — Я повернулся к Серафиме Игнатьевне. — Запишите первым правилом цеха: каждая трава живёт в своей склянице. Смешиваем только готовые настои.
— Погоди. — Бабка подняла руку. — Это выходит… это я, выходит, могу «Вечёрку» на вкус подвинуть? Не угадывать сызнова, а долю отмерить?
— Именно так.
— Ах ты ж… — она посмотрела на скляницы другими глазами. — Всю жизнь кадками маялась. Ну, зараза огненная. Ну, наука.
И пошла работа.
Дедовы меды разбирали по ингредиентам. Власьевна называла состав — я проверял её нюх окнами, окна подтверждали её нюх, и каждая трава уходила в свою скляницу под своей цифрой. А потом начиналось самое вкусное — сведение, и вот тут Система разворачивалась в полную ширину.
Симулятор рецептов. «Вечёрка», переложение на зерновую основу, вариант 3. Крепость: высокая.
Баланс нарушен — горечь дягиля избыточна (основа экстрагирует втрое против мёда).
Рекомендация: доля дягиля — 0,25 от исходной.
— Дягиля четверть меры, — сказал я.
— Куда четверть! Он замковый камень!
— В меду — замковый. Огонь его сам вытянет втрое. Клади четверть, остальное основа доберёт.
Бабка положила четверть, свела, понюхала — и замерла с чаркой у носа.
— Добрала, — пробормотала она с досадой и восторгом пополам. — Сама добрала, зараза. Это что ж, ты ещё не сварив знаешь, какая она выйдет?
— Знаю.
— Откуда⁈
— Оттуда же, откуда ты по первому утреннику знаешь, что дягиль копать пора. — Я пожал плечами. — Наука. Только моя.
Симулятор к полудню гудел у меня в голове, как мельница в водополье. То, на что у любого медовара ушёл бы год проб — ставь, жди месяц, нюхай, выливай, — мы прогоняли за час. Я крутил доли в расчёте, окно показывало будущий букет, бабка проверяла носом живую пробу, и мы шли к дедову духу с двух концов, сходясь на середине. «Вечёрка» встала пятой пробой.
Создан новый рецепт: настойка «Вечёрка».
Разряд: застольное, восстанавливающее.
Действие: снятие усталости, лёгкое успокоение.
Длительность: 2 часа.
Устойчивость рецептуры: высокая. Пригодно к массовому производству.
Опыт: +340.
Бабка пригубила с ложки, закрыла глаза и долго молчала.
— Она, — сказала наконец. — «Вечёрка». Дедов дух, только в полный голос. Отец твой, покойник, заплакал бы, Аникей.
— Записываем, — повернулся я к хозяйке. — Состав, доли, порядок сведения. Серафима Игнатьевна, эта книга теперь главней всего на дворе. Книга и есть цех.
Дальше поехало конвейером. «Зоревая», утренняя, мятная, встала третьей пробой — Сева, допущенный «для разведки», крякнул и попросил повторить разведку. «Медвежья», тёмная, горькая, для сурьёзных людей, легла в крепость как родная.
Создан новый рецепт: настойка «Зоревая».
Действие: бодрость, ясность.
Длительность: 3 часа. Опыт: +320.
Создан новый рецепт: настойка «Медвежья».
Разряд: застольное, до еды.
Действие: пробуждение аппетита, согрев.
Опыт: +335.
А вот «Покосная» ломалась. Лёгкий луговой букет, вся прелесть её была в тонкости, и крепкая основа эту тонкость сжирала, как костёр паутину. Симулятор честно горел красным на каждом варианте. На восьмой пробе бабка отставила чарку.
— Всё. Не мучай её. Нет «Покосной».
— Есть «Покосная», — сказал я. — Просто она не поедет. Останется мёдом, для своих. Не всё на свете должно ездить, Матрёна Власьевна. Что-то должно ждать дома.
Бабка кивнула и отставила «Покосную» на отдельную лавку, бережно, как внучку, которую не отдали в чужие люди.
После полудня пришла Дунька.
Явилась она по-заячьи, вдоль плетня, и при виде господского стола одеревенела. Девчонке было лет тринадцать, вся востренькая, тощая, из тех, кого в сытых домах не замечают.
— Иди сюда, — велела бабка, не оборачиваясь. — Кончилось твоё заречное воровство. При деле ты. Нюхай вот.
И сунула ей спорную пробу «Медвежьей», в которой мы полчаса не могли найти лишнюю горчину.
Дунька взяла чарку обеими руками. Повела носом раз, другой — и страх слетел с неё, как платок на бегу.
— Полынь поверху, — сказала она тонко, но твёрдо. — Под ней дягиль-корень, смородиновый лист, зверобоя чуть. А горчит не трава. Корка горчит. Основа в жжёной бочке стояла, бочку пережгли.
Я открыл окно.
Анализ: следы пережжённого дуба.
Посторонняя горечь: тара.
Система выводила вторую строку, когда девчонка договаривала третью. В прошлой жизни таких, как она, называли «нос» и возили первым классом из Грасса в Шампань, и платили им больше, чем шефам. Здесь она таскала пироги за плетень.
— Бочку пережгли, — подтвердил я. — Перельём. Как звать тебя, мастерица?
Дунька посмотрела на бабку — можно ли ей называть имя при таких господах.
— Евдокия она, Силуянова дочь, — сказала бабка со сдержанной гордостью.
— Запомните её, — сказал я столу. — У неё будете переучиваться. Золото, а не девчонка. Гришка! Куда?
Гришка, подползавший к ряду проб, замер с протянутой рукой.
— Я нюхать. Я, может, тоже золотой.
— Нюхай, — бабка подвинула ему мятную, безгрешную. — Чего слышишь?
Гришка втянул воздух, зажмурился и выдал вердикт, полный честной работы:
— Пахнет вкусно. А ещё Дунька пирог не доела. Вон, за плетнём спрятала. С капустой.
Дунька стала цвета спелой брусники. Стол грохнул — Аникей первым, за ним Сева, следом девчонки, и даже Серафима Игнатьевна спрятала улыбку в книгу.
— Тоже нос, — признала бабка. — По другому ведомству.
К вечеру на столе стояла первая роспись: семь дедовых имён перешли в крепость, три ушли в чайный ряд, «Покосная» осталась дома. Серафимина книга потяжелела на двенадцать страниц мер, и любую из них теперь могла повторить Дунька, Марфа, кто угодно с прямыми руками. Это и было главное, что я сегодня сварил.
Достижение: серия рецептур, пригодных к массовому производству — 7.
Опыт: +500. До следующего уровня: 1580.
Я закрыл окно и посмотрел на дальнюю связку, что висела у бабки отдельно ото всех. Девятильник, который лютый и дурной.
