Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 40
— А вот тут, государь, — сказал Творимир, — у меня для вас кое-что есть. Я нашёл человечка. И человечек этот знает повара так, как не знает его никто по эту сторону границы.
Рогволд поднял бровь.
— Веди, — сказал он.
Привели его к вечеру, когда в кабинете зажгли свечи.
Рогволд ждал увидеть просителя и по первому взгляду понял, что ошибся наполовину. Вошедший был немолод, кафтан на нём сидел хороший, но ношеный, с чужого, пожалуй, плеча — а вот вошёл он так, как входят в собственную контору. Остановился где положено, поклонился ровно настолько, насколько кланяются государю чужой земли, не ниже, и выпрямился, расправив плечи. Привычка владеть городом держится в хребте дольше, чем серебро в сундуках.
— Еремей Захарович Белозеров, государь, — сказал Творимир от двери. — Вольный Град. Гильдия.
— Бывшая гильдия, — сказал Рогволд.
— Бывшая, — согласился Белозеров, и по тому, как ровно он это произнёс, стало ясно, сколько раз он повторял это слово про себя, прежде чем научился выговаривать его вслух не дёргаясь.
Рогволд разглядывал его не торопясь, как разглядывал всё, что собирался купить. Мешки под глазами. Руки ухоженные, но с заусенцами — человек грыз ногти. Пару месяцев в Марке, доложил Творимир. Приплыл сам, на купеческой барке, среди мешков с пенькой, выкупив место остатками того, что сумел вывезти. Бывший хозяин города ехал пассажиром при чужом грузе. Такое не прощают.
— Садись, — сказал Рогволд. — В ногах у нас правды не ищут, у нас её ищут в бумагах. Вина?
— Не пью, государь. — Белозеров сел, тяжело, но прямо. — С зимы не пью. В моём положении начнёшь — не остановишься.
Разумный ответ. Рогволд отметил его в уме со знаком плюс и начал с главного, без разгона:
— Расскажи мне про повара.
И Белозеров рассказал.
Говорил он долго, и Рогволд не перебивал, потому что такого товара ему ещё не привозили. Донесения Хрипунова были взглядом с улицы — этот человек видел повара изнутри, с первого дня, с лотка. Как пришёл в город оборванный мальчишка с учеником и попросил у гильдии дозволения на лавку, и как ему, по заведённому порядку, намекнули на рекомендации и мзду. Как мальчишка вместо поклона встал с пирожками на улице. Как его давили, как давили в этом городе всех, кто шёл против гильдии. Отобрали припасы, тележку, место, всё, под самую ярмарку, чтоб помнил. И как потом, шаг за шагом, этот мальчишка съел сначала улицу, потом ряды, потом харчевни, потом саму гильдию, а под конец — съел и княжью милость, которой гильдия держалась.
— Я его трижды хоронил, государь, — сказал Белозеров. Голос у него к концу рассказа сел. — У меня в руках были деньги, люди, печать посадника, Ревизор Тайного Приказа за плечом. А у него — лоток, щенки беспризорные да девка-сирота на хозяйстве. И всякий раз выходило так, что хоронили меня. Я до сих пор не знаю, как он это делает. Знаю одно: пока ты меришь его как купца или как боярина — ты уже проиграл. Он не купец и не боярин. Он всё просчитывает наперёд, будто завтрашний день уже видел. Змеюка, а не человек.
— А отчего же ты проиграл, Белозеров? — спросил Рогволд. — Только не рассказывай мне про колдовство и про то, что чернь взбесилась. Это рассказывают дураки, а дурак мне не нужен.
Белозеров молчал долго. Было видно, как в нём борются два ответа — привычный, удобный, и другой, который он осознал со временем.
— Оттого, что я его не просчитал, — сказал он наконец. — Я давил всех одним прессом, и пресс работал. Я и его давил прессом, а надо было думать. Каждый раз, когда я забирал у него что-то, он из этого делал товар. Я отобрал лавку — он выдумал лотки. Я закрыл ему ряды — он выдумал доставку по домам. Я поднял на него город — он накормил город, и город стал его. Я был для него как… — Белозеров поискал слово и усмехнулся криво, — дрожжи.
Рогволд посмотрел на Творимира. Творимир у двери еле заметно наклонил голову, как бы говоря: вот поэтому, государь, я его и придержал.
— Хорошо, — сказал Рогволд. — Теперь слушай меня, Белозеров, и считай, раз ты выучился считать. Мне не нужна твоя месть. Месть — товар гнилой, с ним в лавку не пускают, потому что человек, который мстит, лжёт хозяину и гибнет сам, по дороге прихватывая дело. Если ты пришёл за местью — вот дверь, я дам тебе денег на обратную барку, и разойдёмся добром.
Белозеров не шевельнулся.
— А если я пришёл не за местью?
— Тогда скажи, за чем.
— За своим местом. — Он подался вперёд, и в глазах его, тусклых весь вечер, зажглось наконец то, ради чего Рогволд вёл этот разговор. — Я не хочу его крови, государь, бог с ней, с кровью. Я хочу обратно своё. Я двадцать лет строил, я знаю там каждую подворотню, каждый причал, каждого купца с его долгами и каждого боярина с его спесью. Это всё ещё моё знание, даже если город уже не мой. Купи его, пока даю дёшево.
Вот теперь разговор пошёл по-настоящему, и Рогволд сел удобнее.
— Условия такие. — Он говорил размеренно. — Здесь, в Марке, ты получаешь дом, содержание и торговое дело — не милостыню, а дело, какое потянешь. Это задаток. Дальше работа. Ты поедешь на Север. Не в Вольный Град — туда тебе рано, — по усадьбам. К Щербатову. К Ратмирову, который должен моим банкам больше, чем стоит сам. К тем, кого повар при всей думе унижал. Ты для них свой, потому что северянин, боярского корня, битый тем же поваром. Тебя пустят на порог и будут слушать, потому что ты — живая картинка того, что их ждёт.
— И что я им повезу?
— Слово. — Рогволд взял со стола демидовскую грамоту и повертел её в пальцах. — Ты скажешь, что беда не в поваре, а в руке, которая повара направляет. Уберут руку — граница откроется в тот же день. Торговать Марка будет только с ними, по старым ценам, со скидками за дружбу, а повара без князя вы потом сами уберёте. Серебра и товара сейчас не обещай никому, запомни это крепко. В голодной державе сытый боярин заметен, как пожар ночью. Ратмирову можешь намекнуть, что векселя для добрых друзей умеют терять проценты. Остальным просто лей в уши страх.
— А мне? — спросил Белозеров. — Когда рука будет убрана и граница открыта. Что мне?
— А тебе — Вольный Град, — сказал Рогволд. — Станешь торговым представителем Марки на Севере. С моей грамотой, с моими деньгами за спиной и с правом первой руки на всё, что пойдёт через твой порт. Твой город вернётся к тебе сам, Белозеров, и кланяться тебе будут ниже прежнего, потому что за тобой буду стоять я.
Белозеров сидел неподвижно. Потом встал и поклонился — на этот раз ниже, ровно настолько ниже, насколько требовала цена сказанного.
— Когда ехать?
— Творимир скажет. Он же даст тебе денег и порядок встречь. — Рогволд кивнул, отпуская, и уже у двери окликнул: — Белозеров. Последнее. К Меркулову не суйся. Услышу, что был у Меркулова, — договор кончился.
— Отчего же, государь? Он самый крупный…
— Оттого, что он очень умён. — Рогволд не стал объяснять дальше. — Иди.
Дверь закрылась. Творимир отлепился от стены, подошёл, собрал со стола листы.
— Присмотр за ним, государь?
— Двойной. — Рогволд поднялся и отошёл к окну. — Справится — наградим, я слов не беру назад. А попадётся — он беглый, озлобленный, приплыл сам, мы его в глаза не видели. Бумаг ему не давать никаких, запомни. Слово Марки должно оставаться словом.
Внизу, под скалой, заканчивалась вечерняя погрузка. На мачтах зажигали огни, и бухта лежала в сумерках, усыпанная жёлтыми точками, как чёрное сукно просыпанным зерном.
— Как его звать-то, — спросил вдруг Рогволд, не оборачиваясь. — Повара. Имя у него есть?
— Веверин, государь. Александр Веверин.
Рогволд повторил про себя это имя.
— Запомню, — сказал он. — До сих пор не трудился.
Глава 19
К утру третьего дня стрешневский двор было не узнать.
Под липами встал рабочий стол. На нём выстроились скляницы, мерные чарки, медный безмен, ступки — каменная и, по бабкиному слову, ни одной деревянной. Серафима Игнатьевна села с краю над разлинованной книгой. Стрешнев с конюхом таскали из поварни горячий воск для печатей. Усадьба, торговавшая мёдом на три прихода, превращалась в цех, и мне это зрелище нравилось больше любого пира.
