Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 35
Бабка смотрела на меня. Долго. Стол замер: Устинья застыла с ложкой на весу, хозяин — с недолитой скляницей.
— Дягиль, — сказала бабка другим голосом. — Корень. Сушёный в тени, молотый в каменной ступе. Деревянная не годится, дух берёт.
— В тени — почему?
— На солнце масло выгорает. Пустой станет, одна горечь без духу.
— Когда копан?
— По осени, по первому утреннику. Раньше вода в нём, позже — спит.
— А кладёшь на какой день настоя?
— На девятый, — бабка вдруг спохватилась и подозрительно сощурилась. — Погоди-ка, милок. Погоди. Ты чего это выспрашиваешь?
— Не-не-не, — сказал я. — Не годи. Рассказывай. На девятый — почему не сразу?
— Да потому что сперва мёд с травой подружиться должны, а дягиль им спервоначалу чужой!.. — бабку прорвало, она даже привстала. — Сразу кинешь — он всё под себя заберёт, мёд горький встанет, хоть вылей! А на девятый день она уже сама себя нашла, тут его и пускаешь, он уже не ломает, а строит!..
И её понесло.
Семья сидела, как громом пришибленная и, должно быть, наблюдала забавное зрелище. Столичный боярин, легенда и выгул в одном лице, забыв про курник, слушал бабку. Переспрашивал. Спорил про полынь — брать до цвета или в цвету, и бабка его уела, и он признал, что уела. Записывал.
Я видел краем глаза, как Устинья переводит круглые глаза с меня на бабку, с бабки на Ольгу с Марфой — а боярышни столичные слушали Матрёну Власьевну, подавшись вперёд, и Марфа в какой-то момент встряла со своим:
— А у нас бабушка зверобой на вине настаивала! По напёрстку давала, по престольным!
— По напёрстку, — бабка глянула на неё с одобрением. — Вот. Одна умная на всю столицу сыскалась. Его боле напёрстка и нельзя, он к крови строг.
Марфа расцвела, как клумба. А я дожимал:
— Сколько трав в деле держишь, Матрёна Власьевна? Не вообще, а так, чтоб руками: когда брать, как сушить, с чем дружат.
— Да кто ж их считал…
— А ты посчитай.
— Ну… — бабка зашевелила губами, загибая пальцы. Пальцев не хватило быстро. — Десятка четыре верных. Да ещё десятка полтора, которых знаю, а в дело не беру, дурные они, с ними глаз нужен.
Четыре десятка верных. Я аккуратно положил ложку. Где-то за моей спиной, в столице, почтенные аптекари Гостиной сотни торговали дюжиной трав, перевирая половину названий.
— Покажешь?
— Чего тебе показать?
— Всё, — сказал я. — Травы. Сушильни. Как висит, как лежит, где какая. Всё хозяйство.
— Да что я тебе на пальцах-то… — бабка махнула рукой, и в этом жесте уже не было никакого «выгула». Был мастер, которому не с кем было поговорить о деле. — У меня вон — всё в дому висит да в сушильнях стоит. Пошли, коли не шутишь. Сам поглядишь.
Поднялась она легко, как девка. И пошёл табор.
Впереди бабка, за ней я, за мной Гришка с недоеденным куском, следом девчонки, следом Сева, которому по службе полагалось быть при мне, следом хозяин со скляницей, которую так и не донёс, и Серафима Игнатьевна, и Устинья, и половина дворни, которой никто не разрешал, но любопытство — зверь сильный. Процессия вышла такая, что хоть хоругви выноси.
Сушильни стояли за домом, три больших и две малых, и когда бабка отворила первую дверь, я забыл, как меня зовут.
Связки шли под потолком рядами, рассортированные по сортам, по срокам, по годам. Полки держали холсты с корнями. Дух стоял такой плотности, что его можно было резать ломтями и продавать на вес. Десятки лет работы висели в этом сарае, разобранные и подписанные одной памятью на всю державу.
Я медленно прошёл вдоль рядов. Тронул связку, другую. Обернулся.
— Матрёна Власьевна. А вот это, у дальней стенки, отдельно ото всех, — для желудка?
Бабка открыла рот. Закрыла. Перекрестилась.
— А ты почём знаешь⁈
— Ромашка, тмин, зверобой, мята — и особняком висит, чтоб не перепутать. Значит, сбор, значит, для нутра. — Я потёр ладони. Они у меня чесались так, как не чесались со дня, когда Тимка показал крупчатку. — Ну что. Очень я удачно заехал.
Бабка попятилась, наткнулась на короб и перекрестилась второй раз, уже с чувством.
— Свят-свят. — Она оглядела меня с ног до головы, как в первый раз у ворот, только теперь в прищуре мешались ужас и восторг. — Ну тебя к лешему, милок. Ты ж как бесноватый какой.
Глава 17
От сушилен возвращались тем же табором, только порядок сменился: впереди шли двое, бабка и я, остальные поспевали следом. У лип ждал недоеденный стол.
— Серафима Игнатьевна, — попросил я вполголоса, — отправьте дворню по делам. Разговор пойдёт про деньги, а такие разговоры лишних ушей не любят.
Хозяйка поняла с полуслова. Два тихих распоряжения — и двор опустел. Дольше всех держалась любопытная девка у крыльца, протиравшая одну балясину в третий раз, но и её смело куда-то в сторону погребов.
Рассадку взяла на себя бабка. Аникею Петровичу достался дальний торец «во главе нынче дело сидит, а не ты», Серафиме — место подле «считать будешь», Севе — край «человек ты казённый, тебе с краю положено», и Сева сел, не споря, с лицом человека, с которым так не разговаривали лет тридцать.
— А ты, борода, — бабка оглядела Савву, — поп или как?
— Или как. Владычник, мать. При боярине — от Церкви.
— Стало быть, напротив меня. Где дело делят, там Бог не лишний. Пригляди.
Меня она посадила по правую руку от себя, и я не спорил. Чины в этом дворе раздавала она.
— Ну, бесноватый. Сказывай, чего удумал. Только без кружев.
— Без кружев. Гришка! — Гришка уже стоял рядом, у него на такие моменты чутьё. — Бегом к обозу. Там две бочки засекинские, медовая и хлебная. Скажи, пусть прикатят обе. Обе, понял?
Гришка умчался, а я повернулся к столу и выложил на скатерть обе ладони.
— Теперь слушайте все, а ты, Матрёна Власьевна, особо. Я сюда не за одной наливкой приехал. Я хочу поставить здесь целый ряд товара, где у каждой склянки своё время и своё место за столом. Пойдём по порядку — так, как люди едят.
Я загнул первый палец.
— Первое. Горькая, травная перед едой. Человек садится за стол усталый, аппетита нет. Один глоток горького — и желудок просыпается, еда идёт вдвое лучше. Крепкая, злая, на полыни. Такую пьют с мороза и перед сытным обедом.
— Для аппетиту, — кивнула бабка, как о само собой разумеющемся. — Полынь, дягиль, аир. Девятильник ещё можно подумать, только его в четверть силы, он лютый.
— Запомни про девятильник, вернёмся к нему. Второе. — Я загнул второй палец. — Тоже перед едой, но для пиров. Красная. На клюкве, горькая, цвета рубина. Её разводят ледяной водой и пьют летом, в жару. Половина её цены — цвет, потому что такую чашу видно через весь стол, и каждый гость спросит, что это у хозяина за красота.
— Клюква с полынью подерутся, — прищурилась бабка.
— А ты их помири.
— Хм. — Она пожевала губами. — Через смородиновый лист разве. И мёду нитку… Ладно, думать буду.
Она уже не спорила, а включалась в работу.
— Третье. Напиток после еды. Самый главный наш продукт. — Третий палец. — Тёмный, густой и трав в нём побольше. Человек съел за праздничным столом полпоросёнка и лежит, дышит — а после глотка через час он снова живой. Этот пойдёт в жжёной бочке, в тёмном стекле, с печатью, и цена ему будет, как хорошему коню. Северный бальзам. Главный товар, и лицо всего ряда.
— Это которым ты бредил. В сарае-то.
— Им самым. Четвёртое. В чай добавлять. — Четвёртый палец. — Ложка на чашку горячего для тепла в груди, от простуды. Зимний товар, дешевле остальных — зато его будут пить вёдрами, в каждом доме, каждый вечер. Лучше вывески не придумаешь.
— Это я и так делаю, — сказала бабка. — Отвар в сбитень лью. Кто ж за это платить станет?
— Платят не за отвар, Матрёна Власьевна. Платят за то, что он год стоит и не портится. Твой отвар живёт два дня, мой будет две зимы. Пятое. — Я загнул большой палец. — Для женщин. Лёгкие, сладкие наливки, на ягоде. Клюквенная, смородинная, малиновая. Некрепкие и мягкие чтобы были. Все, кто делает хмельное, думают только про мужчин, будто за столом больше никто не сидит. А у боярынь своё серебро, и подруг у каждой дюжина, и дарят они друг другу подарки чаще мужей.
