Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 34

И тут мне наперерез вышла бабка.

Шла она от сушилен, с граблями на плече, и никуда не торопилась. Таким шагом ходят люди, у которых всё в жизни решено. Вяземские в голове колонны переглянулись. Десятник Сева привстал в стременах с живейшим интересом.

Бабка дошла до моего коня и остановилась в трёх шагах. Маленькая, сухая, глаза острые, как шило. Она оглядела меня с сапог до головы, обстоятельно, не спеша, как телка на торгу, когда брать не собираются, а поглядеть надо.

— Фу-ты ну-ты, — сказала она наконец на весь двор. — А это что за выгул?

О как, — восхитился я.

Двор умер.

Хозяин застыл на полушаге с открытым ртом, из которого так и торчало недосказанное «свет». Хозяйка прижала пирог к груди. Девица на крыльце уронила гребень. За год меня называли поваром, слободским, Доном, разбойничьим атаманом и спасителем державы. Выгулом меня не называл ещё никто.

Один Гришка в этой немой сцене не участвовал. Тишина взрослых его не касалась, а пирог он учуял ещё с возка. Пока двор умирал, Гришка уже стоял возле хозяйки и смотрел на рушник снизу вверх глазами великомученика.

— Тёть. А пирог с чем?

— С визигой… — растерянно сказала хозяйка.

— А дай кусочек? Мы с рассвета едем. Папка меня не кормил ещё.

Это было наглое враньё, потому что кормил его весь караван по очереди. Но хозяйка уже отломила край — рука у неё сработала раньше головы, как у всякой матери. Хозяин издал тихий стон. Пирог нёсли боярину, заместо хлеба-соли, со всем почтением дома, и вот теперь боярину предстояло получить пирог початым.

Гришка впился в кусок, зажмурился от счастья и, жуя, направился прямиком к бабке. Задрал голову, оглядел грабли на её плече.

— Бабуль. А ты с граблями куда? Или ты просто с ними ходишь?

— А тебе чего? — прищурилась бабка.

— Да ничего. — Гришка откусил ещё. — Если ты папку встречать собралась, то ты не рискуй. У него чекан есть.

— Чекан, — повторила бабка. Она оглядела Гришку, потом меня, потом снова Гришку, и в глазах-шилах у неё что-то дрогнуло. — Это которым дырки в головах делают?

— Ага.

— А у меня грабли. — Бабка повела плечом. — Пять дырок за раз. Пусть твой папка сам не рискует.

Гришка задумался, честно пересчитал зубья и посмотрел на меня с новым выражением. В арифметику он умел.

— Пап. Ты не рискуй.

И всё сломалось. Двор выдохнул, задышал, зашевелился. Десятник Сева в голос заржал, уже не притворяясь, что кашляет, за ним прыснула дворня, следом поплыл хозяин. Хозяйка, махнув на всё рукой, понесла мне пирог как есть, с гришкиным откусом, и я принял его со всем почтением, потому что пирог, политый такой встречей, стоит трёх караваев.

— Добро пожаловать в дом наш!.. — дорвался наконец хозяин. Он собрался, просиял и выдал торжественно: — Свет-государь!

Сзади страшно закашлялся десятник Сева. Теперь уже по-настоящему.

— Боярин! — поправила хозяйка железным шёпотом. — Боярин, ирод!

— А я как сказал?

— Веверин, Александр, — я спешился и поклонился, пока хозяина не прибили при гостях. — Вам, Аникей Петрович, поклон от Засекина, Ерёмы Гаврилыча, — добрый он о вас слух давал. Люди мои. Григорий, сын мой и первый помощник, — Гришка величаво кивнул, дожёвывая. — А это боярышни столичные, Ольга и Марфа, при деле состоят.

Девчонки выбрались из возка и поклонились так, что дворня зашепталась. Девица на крыльце вцепилась в перила и глядела на их дорожные, пылью крытые платья, как на царские ризы. Что ж с ней будет, когда они парадные достанут, подумал я с интересом.

— Супруга моя, Серафима Игнатьевна! — представлял хозяин, сияя. — Дочь моя, Устинья! Устька, поклонись, что стоишь!.. А это…

— А это я, — сказала бабка.

— … матушка моя, — увял хозяин. — Матрёна Власьевна.

— Хозяйка я тут была, Матрёна Власьевна, — поведала мне бабка доверительно, — пока эти не выросли. Теперь хожу, граблями машу. Выгуливаюсь.

Я открыл было рот для ответного слова, но тут ветер повернул от дома, и нос мой дёрнулся сам, без спроса. Из распахнутых сеней, из окон, изо всех щелей плыл запах трав. Мята поверху, душица под ней, зверобой, чабрец, полынь по краю, а ниже, глубже — ещё с десяток голосов, которых я не знал по имени. Дом звучал, как хор.

Я стоял и нюхал, забыв про все поклоны.

— Это у нас нарочно, — гордо сообщила хозяйка, перехватив мой взгляд. — Травы для духу развешаны. У столичных нынче так принято, сказывают.

— Ровно так и принято, — подтвердил я чистую правду.

Бабка ничего не сказала, но когда я оторвался наконец от воздуха и пошёл к крыльцу, она смотрела мне вслед, опершись на грабли, и прищур у неё был уже другой.

— Ишь, — услышал я сзади. — Нюхает.

В голосе был интерес. Маленький, с напёрсток. А с напёрстка, как учит Марфа, всё и начинается.

* * *

Стол накрыли на дворе, под старыми липами, и накрыли по-настоящему: Серафима Игнатьевна за полчаса развернула такую скатёрку, что становилось ясно, кто тут командует хозяйством. Щи дали янтарные, со снетком. Пироги шли волнами, подовые, с капустой, с яйцом, со той самой визигой. Курник встал посреди стола, как собор.

Я ел и честно хвалил. Готовили у Стрешневых просто, по-домашнему, но каждая вещь была сделана с уважением к себе. Такое я ценю выше иных разносолов.

— А теперь, — хозяин поднялся, торжественный, как на венчании, — дозволь, Александр Владимирыч, поднести. Своё, домашнее! Меды ставленые, по дедову ещё заводу!

— Только на пробу, — согласился я. — Мне с вами дела вести, Аникей Петрович. Пьяным не договоришься.

— На пробу, на пробу!

Проба прибыла на подносе. Медов на подносе стояло одиннадцать — в скляницах, от соломенно-жёлтого до тёмного.

— Аникей, — сказала Серафима Игнатьевна с тем выражением, с каким глядят на прохудившуюся крышу.

— Так это ж не пить! Это ж знакомиться!

Десятник Сева оглядел поднос со служебным интересом.

— На службе нельзя, — сообщил он со вздохом. — Но для разведки надобно.

Первый мёд был золотой, на зверобое, мягкий, некрепкий, как хорошее вино. Второй — тёмный, с холодком. Я катал его по языку и слушал. Полынь по краю, мята. Душица. Смородиновый лист. И в самом конце, под занавес, тонкая, еле слышная горчинка, которая собирала всё это в одно целое.

А про себя я уже считал.

Бальзам я задумал ещё в столице, когда расписывал цепочку: травы, крепкая основа, жжёная бочка Пенькова, арсеньевское стекло. Крепость у меня была — засекинский перегон набирал силу с каждым месяцем. Не было главного: трав и человека, который в них понимает. Я ехал сюда искать сырьё и думал, что школу придётся ставить с нуля. А школа, судя по этому подносу, стояла здесь готовая. Этот мёд киснул в любой дороге за три дня пути — и потому поил три соседних прихода. Поставь то же самое на крепкий перегон, и оно поедет за море, не старясь.

Оставалось найти, чьи это руки.

— Стойте, — сказал я. — Вот это что?

— Хорош? — просиял хозяин. — «Вечёрка» зовём! По деду!

— Хорош. Зверобой, мята, душица, смородиновый лист. — Я поднял скляницу к свету. — А в конце — горчинка. Тысячелистник? Нет. Тоньше. Что это?

Стол притих. Хозяин заморгал.

— Так это… — он оглянулся. — Это к матушке. Меды-то её. Все одиннадцать.

Я поставил склянку и повернулся к бабке.

Матрёна Власьевна сидела в конце стола и до сих пор участвовала в обеде одним способом. Она негромко и безадресно скрежетала в пространство. Что гостей сажают под липой, а не в дому. Что курник пересушили. Что Устька вырядилась, как на ярмарку, даром что гость деловой. Семья этот скрежет не слышала давно и привычно.

— Матрёна Власьевна. Что в «Вечёрке» последним идёт?

— А тебе на что? — прищурилась бабка.

— Надо.

— Много вас таких, кому надо. — Она поджала губы. — Пей да нахваливай.

— Горчинка в самом конце, — сказал я. — Тонкая, вяжущая, с холодным следом. Она у тебя всю настойку держит, как замковый камень свод. Без неё это был бы просто мёд с травой, каких по державе тысяча. С ней — вещь. Я такой огранки у столичных не встречал. Что это?