Вперед в прошлое 18 (СИ), стр. 34

К умывальнику потянулась очередь помятых. Я наблюдал за Гаечкой и Поддубным, прислушивался к себе: ненормальное влечение к ней прошло, Валентин Николаевич тоже на нее больше не таращился, как голодный — на булку хлеба… Взгляд остановился на спящем Голодном. Ясно, что не этот Голодный, этот как раз-таки испытывал честные, ничем не навязанные чувства.

Подождав, пока большая часть ребят вылезет из палаток, Валентин Николаевич объявил в рупор:

— Товарищи! Минуточку внимания! Поговорим о том, как нам жить дальше. Сейчас вы умываетесь, купаетесь и до полдесятого делаете, что хотите. С полдесятого до половины одиннадцатого — поздний завтрак. Потом два часа на то, чтобы свернуть палатки и собрать вещи. После купаемся и сносим вещи к стоянке. Кто хочет — едет с вещами, кто готов ждать еще три часа, купается и прощается с местом. Потом перекус и — ужин уже в Николаевке.

— Грусть-печаль, — проговорил стоящий рядом Памфилов.

— Купаемся! Прощаемся! — закричал Саня-пловец. — А крабов ловить можно?

— Их будет не на чем готовить, — ответил Леонид Эдуардович.

И правда ведь грусть-печаль. Так хорошо здесь! Белый песочек, ветер, как прикосновение шелка, море… Эх, как же не хотелось уезжать! Так не хотелось, что казалось, сегодня все особенное: и море плещется по-особенному, и солнце светит пронзительно, и вода синее обычного.

Ко мне подошла Гаечка и проговорила:

— Так грустно. Так… я преисполнена стрекозиностью момента! — проговорила она, мечтательно улыбаясь, и рванула в палатку.

Никогда не видел ее такой счастливой. Наверное, уединится и будет писать стих. Я ковырнул песок ногой. Николаевка стоит у моря, но оно там как будто бы другое: плоские камни, горы, а тут — практически степь, лиманы, совершенно другое ощущение от отдыха.

Из своей палатки вылез Алекс, потянулся, пожал руку Тимофею, которого вчера загрызть хотел. Подошел ко мне, протянул руку. Он тоже был счастлив. Только сейчас я вспомнил о ранении, посмотрел на свои ладони: их перечеркивали нежно-розовые полоски молодой кожи. Раны полностью заросли, и я ответил на рукопожатие.

— Спасибо, дружище! Я твой должник!

— Свои люди, сочтемся, — улыбнулся я.

К нам подошел печальный Илья, сменил тему:

— Кажется, я начал понимать родителей с их походами и палатками.

— Я и раньше понимал, — поддержал беседу Алекс, а сам рыскал взглядом по берегу, искал Гаечку. — Крутая тема! Давайте искупнемся, что ли. Последний день, как-никак. Мне песок нравится больше камней. В августе, говоришь, повторим?

— Это от Поддубного зависит, — ответил я. — Я бы повторил. Хотя бы пару дней тут провел, так-то работы много.

Алекс разделся и нырнул, погреб кролем. Москвичи с гиканьем тоже побежали плескаться. Мужчины подошли к берегу — контролировать, чтобы никто не переусердствовал с заплывом и не утонул. Любка позвала дельфинов, приплыла малышка-азовка, позволила себя тискать, сея радость и позитив в рядах отдыхающих.

Потом мы позавтракали овсянкой и яйцом с маслом. Все это приготовили женщины-воспитатели и Люба, которая не хотела расставаться с ролью хозяюшки.

Гаечка просидела в палатке до самого завтрака, Алекс попросил ее порцию и понес ей. Я сидел на полотенце, ел овсянку и ловил себя на мысли, какая же она вкусная! Наверное, так потому, что она приготовлена на костре, и не из-за изменения вкусовых качеств — причиной всему романтика момента. Остальные тоже ели за обе щеки.

А потом пришла пора самого неприятного: демонтажа палаток. Как мы страдали, их устанавливая! Но сейчас страдали еще больше. Правда, для демонтажа хватало и четверых человек.

Час — и мы мокрые от пота, а палатки собраны, лежат тюками. Скоро потащим их на погрузку, как муравьи — гусеницу.

— Это арендованные палатки? — спросил я у Поддубного.

— Геннадию Константиновичу их подарили, — ответил он.

Я посоветовал:

— Неплохо бы нормально зашить прогрызенное мышами.

— Это да.

— Геннадий Константинович приедет? — поинтересовался я.

— Нет, — сказала услышавшая нас Илона Анатольевна. — Он сильно устал.

Я окинул взглядом разворошенный лагерь, по которому ходили скорбные ребята, будто выжившие — по разоренному городу.

Женщины расфасовывали мелочевку по мешкам.

— Освежиться! — скомандовал Поддубный и направился к воде, стягивая футболку.

За ним пошла Илона Анатольевна, рассказывая, что ему не нужно перенапрягаться и таскать вещи, ведь вокруг полно сильных молодых людей.

Освежились. Вышли на берег. Навьючились и поволокли вещи к пятачку, куда подъедет автобус. Действовали по предыдущему плану: оставили на вещах Поддубного и пару парней, остальные отправились за тем, что не принесли первой ходкой.

Алекс с Гаечкой уже воссоединились и ворковали в тени деревьев с названием лох серебристый.

Еще две ходки с промежутками на купание — и вот у дороги лежит куча вещей, ждет автобус.

Он приехал через полчаса, и началась погрузка, но возникла проблема: никто не хотел уезжать первым рейсом, но это было необходимо, потому что автобус следовало кому-то разгрузить, потому я сказал:

— Готов пожертвовать собой. Кто со мной на разгрузку? Нужны еще четыре человека. Кто будет этим героем?

Леонид Эдуардович посмотрел на Илью, тот понурился, но отказываться не стал. Тимофей поднял руку.

— Я поеду!

— Так уж и быть, — прогудел Чабанов и кивнул на Минаева. — Мы с вами. Только дайте пятнадцать минут с морем проститься.

— Время пошло, — сказал Валентин Николаевич, и мы ломанулись в море.

О, каких усилий стоило выгнать себя из воды!

Как жаль, что у меня нет машины. Каждый день сюда ездил бы, а на мопеде не накатаешься.

Нагруженный автобус завел мотор.

Добровольцы разместились на тюках, мы с Ильей разлеглись на заваленных вещами передних сиденьях, и я наконец рассказал ему о произошедшем ночью, уверенный, что из-за рокота мотора нас не услышат. О, как он возбудился! Мы начали перебирать варианты, что же произошло особенного. Никакое рядовое событие не способно так глобально повлиять на таймер.

У водителя играло радио, он тихонько подпевал исполнителю, и я вспомнил, что, по словам Гаечки, этот человек обречен. Надо будет сказать ему, чтобы проверился у врача.

Песня закончилась, и начались новости.

— Сделайте погромче, пожалуйста! — попросил я, водитель выполнил просьбу.

Рассказывали про Ельцина в Красноярске, эстонский саммит, который проходил вчера, и о том, что ночью в реанимации скончался Борис Березовский, и теперь две взрослые дочери, жена, которая в Лондоне, решают, где его хоронить.

— Вот оно что случилось! — воскликнул Илья.

Он был прав — вот оно, то самое событие. Непонятно только, как это связано со мной: из-за моей деятельности в октябре 1993 года выжил кто-то, сильно поспособствовавший смерти олигарха? Или его просто накрыло волной от брошенного в воду камня? Точнее, скалы.

Глава 17

За нами будущее

Все, день пропал, буду думать, как изменятся чеченские войны со смертью Березовского, ведь там такой клубок интересов, что сам черт ногу сломит. Но, чтобы разобраться в последствиях, нужно поднять на свет воспоминания меня-взрослого.

К счастью, я не был непосредственным участником боевых действий. К сожалению, не имел доступа к секретной информации, а просто выполнял приказы. Кувшинка не ведала, куда течет река. А если бы ведал, что изменил бы?

Да все.

Итак, Березовский мертв, является ли он несущей конструкцией в схеме чеченских войн, или он легко заменяем, и его место с легкостью займет кто-то другой? Вспомнилась карточная игра, кажется, называлась она «мокрая курица». Когда на рассыпанных кучкой картах строился карточный домик, и надо один за другим вытаскивать карты, чтобы не завалить домик. Никогда не интересовался, был ли Березовский той картой, которая все развалит, если ее вынуть.

Я потер виски, пытаясь систематизировать поднятую муть воспоминаний. Из мыслей вывел Илья, шепнувший: