Провал (СИ), стр. 46
— При достаточной энергии, — сказал Архон.
— А сейчас?
— Только первое направление. И то — с трудом.
Рогов кивнул, укладывая это в общую картину с той же методичностью, с какой укладывал в неё всё остальное с момента спуска в боковой ход, — факт за фактом, без попытки прожить каждый эмоционально прежде, чем перейти к следующему.
— Планета, — сказал он, всё ещё глядя на среднюю арку. — Обитаемая?
— Данные ограничены, — ответил Архон. — Терраформирована Предтечами. Наличие разумной жизни не исключено, но не подтверждено на текущем уровне доступа к архиву.
— Значит, когда-нибудь, — сказал Рогов, — не столько спрашивая, сколько формулируя вслух масштаб того, во что он только что оказался вовлечён…
— Возможно, — сказал Архон.
— Механика ключа, — сказал Архон, когда Громов занял позицию напротив малой арки, — не является техническим процессом в привычном смысле. Требуется резонансный импульс, генерируемый нейронной структурой Носителя, — концентрация определённого типа, синхронизированная с частотой готовности портала… Это не техника. Это твоя биология…
— Как я должен это почувствовать? — спросил Громов. — Я никогда прежде не делал ничего подобного.
— Не могу дать точную инструкцию, — сказал Архон. — Протокол Создателей описывает результат, не процесс его достижения на нейронном уровне. Носители различались в том, как именно приходили к резонансу. Предлагаю отправную точку: представь портал не как преграду, требующую преодоления усилием, а как естественное продолжение себя — и позволь ему открыться…
Громов кивнул, хотя формулировка его не воодушевила… Она слишком напоминала восточные духовные практики из книг, которые он никогда не воспринимал всерьёз… Он отвёл взгляд и сосредоточился на арке перед собой…
Ничего.
Он попробовал снова, сжимая внимание в точку, тем способом, каким концентрировался перед выстрелом в прежней жизни, — узкий луч воли, направленный на единственную цель.
Ничего.
Третья попытка. Четвёртая. Пятая. Громов работал методично, тем же способом, каким отрабатывал любой новый навык за годы службы, — раскладывая процесс на составляющие, пробуя вариации, отмечая, что менялось при каждом изменении подхода, хотя менять было, по сути, нечего: арка оставалась тёмной, свечение среднего портала не колебалось ни на йоту от его усилий.
— Что-то меняется, — спросил он после седьмой попытки, — когда я делаю это иначе? Дыхание, поза, направление взгляда.
— Регистрируемых изменений в резонансном контуре нет, — сказал Архон. — Ни один из вариантов подхода не приблизился к пороговому значению сильнее прочих.
Громов принял это как данность и продолжил тем же способом — не потому, что метод срабатывал, а потому что отсутствие видимого прогресса не было основанием останавливаться, пока оставался хотя бы один неопробованный вариант.
К десятой попытке пот на висках стал заметным, хотя физической нагрузки процесс не требовал вовсе, — усталость была другого рода, той, что накапливается от предельной концентрации, а не от мышечной работы. Рогов стоял у стены, скрестив руки, наблюдая молча — потому что пятнадцать лет совместной работы научили его точно: есть моменты, когда любое слово, даже поддерживающее, только мешает…
Марина сидела на краю одного из постаментов и тоже молчала, — не уходила — присутствие, не требующее ничего в ответ, просто остающееся рядом на случай, если понадобится.
Попытки одиннадцать, двенадцать, тринадцать проходили в той же тишине. С каждой последующей попыткой Громов чувствовал, как накапливается раздражение — тщательно скрываемое, не позволяющее себе прорваться наружу ни единым жестом, но реальное, растущее с каждой безрезультатной попыткой так же неотвратимо, как усталость…
Попытки с четырнадцатой по семнадцатую слились для него в единый, монотонный цикл — сосредоточиться, толкнуть волю в сторону арки, ощутить отсутствие результата, отпустить на секунду, начать заново. Где-то на семнадцатой попытке он поймал себя на мысли, что впервые за две недели здесь столкнулся с задачей, которую не мог решить с помощью упорства, методичности. Именно методичность была тем инструментом, которым он привык взламывать любую проблему, поддающуюся анализу… Портал не поддавался. Или проблема не решалась с помощью привычного для него подхода.
К двадцатой попытке дыхание стало заметно ровнее, чем требовалось бы для человека, не совершающего физической работы, — тело компенсировало напряжение разума тем же способом, каким компенсировало напряжение боя, автоматически, без сознательного участия.
На двадцать первой попытке Громов остановился.
Он опустился на пол зала — прямо там, где стоял, скрестив ноги, спиной к холодному постаменту арки, — и на секунду в этом жесте было что-то настолько не похожее на прежнего Громова, что Марина невольно подалась вперёд.
— Носитель, — сказал Архон, и в голосе прозвучало нечто похожее на беспокойство.
— Молчи, — сказал Громов, не открывая глаз.
Пауза, повисшая после этого слова, была долгой — Архон не издал ни звука, будто действительно выполнил просьбу буквально, а не просто сделал паузу перед следующей репликой.
Громов сидел неподвижно, дыхание ровное, лицо расслабленное настолько, что Рогов, наблюдавший за ним, на мгновение подумал, не заснул ли он прямо здесь, на полу зала. Но это было не сном. Громов узнавал это состояние именно по следам прежнего опыта — оно приходило не тогда, когда он напрягал волю до предела, — а в момент, когда отпускал контроль… Тело и интуиция начинали действовать сами,- словно освободившись от тисков сознательного управления… Двадцать попыток он давил. Пора остановиться.
Минута прошла в тишине. Затем ещё одна.
И вдруг что — то изменилось.
Громов открыл глаза, посмотрел на арку.
Арка начала светиться новым, нарастающим янтарным светом, будто она долго спала и начала просыпаться…
— Носитель, — сказал Архон. На этот раз в голосе не было беспокойства, было только сдержанное, торжественное подтверждение…
Рогов оттолкнулся от стены, выпрямляясь в полный рост… Марина, не отрывая взгляда от разгорающейся арки, нащупала рядом руку Рогова и коротко её сжала. Не Громова — его нельзя было отвлекать ни на мгновение, — а Рогова, стоявшего ближе.
Двадцать третья попытка.
Пространство внутри малой арки замерцало, задрожало, будто воздух между опорами утратил стабильность, а затем разошлось в стороны, открывая нечто, чего Громов не видел прежде даже в воображении. Портал нестабильный, дрожащий, но он был открыт.
Портал существовал сорок секунд, затем начал схлопываться — энергия закончилась до завершения стабилизации.
— Канал закрыт, — сказал Архон, когда мерцание в арке погасло окончательно, оставив после себя лишь слабое остаточное свечение опор. — Энергетический резерв базы на критическом уровне. Восстановление до состояния готовности к повторной попытке — восемнадцать часов.
Громов поднялся с пола медленно, чувствуя ту же особую усталость, что чувствовал после первой сессии в кресле исследователя, — не физическую, а ту, что приходит от работы, которую тело ещё не научилось узнавать как работу. Он посмотрел на арку, теперь снова тёмную, безмолвную. В этом взгляде было что-то похожее на благодарность, — предел, казавшийся непреодолимым двадцать попыток назад, оказался преодолимым на двадцать третьей попытке.
— Восемнадцать часов, — повторил Рогов, отходя от стены. — И тогда снова пробуешь?
— Да, — сказал Громов.
— Каждый раз так же тяжело будет?
— Не знаю, — сказал Громов честно. — Первый раз никогда не бывает образцом для вторых.
— Архон, — сказал он. — Теперь можно заделывать вход.
— Уже начал, — ответил Архон.
Обзорный экран на стене зала засветился, разворачивая изображение — не орбитальный вид Земли, что показывал ему Архон в первый день, а картину куда более скромную и от этого не менее значимую: узкая расщелина в скальном массиве, та самая, которой Марина спускалась под землю, снятая с внешнего датчика периметра.
