Провал (СИ), стр. 39

— Любой, — сказал он.

Марина взяла первую попавшуюся, направилась к синтезатору за горячей водой. Громов проводил её взглядом, прежде чем повернуться туда, где, по ощущениям, находился источник голоса, ставшего за две недели почти таким же привычным, как звук собственных шагов…

— Рогов едет, — сказал он.

— Готовлю протокол биометрического сканирования, — ответил Архон.

— Он тебе понравится, — сказал Громов.

— Это не предусмотрено протоколом, — ответил Архон.

Пауза.

Громов почти улыбнулся.

Глава 19

Рогов

Сигнал пришёл на второй день после того, как Рогов уже почти смирился с тишиной. Не с мыслью о худшем, эту стадию он проскочил быстро, ещё в первую неделю, а с тем более неприятным состоянием, когда ждать вроде бы нечего, а бросить ждать всё равно нельзя.

Он сидел на кухне с планшетом, читал сводку по контракту, который вёл параллельно с основной работой последних недель: частная охрана груза для одной строительной компании, скучная работа, оплачиваемая исправно и без вопросов. Чай в кружке остывал третий раз за утро. Телефон зазвонил с незнакомого номера, и Рогов узнал голос раньше, чем Громов успел договорить первое слово: обычное бытовое приветствие, вопрос про погоду в городе — та самая уловка, которой оба годами проверяли, что говорят не под принуждением…

Тридцать секунд ничего не значащего для постороннего уха разговора, и фраза про старую почту, заведённую когда-то для рыбалки, заставила Рогова отложить планшет и сесть прямо. Он не вскочил. За годы такой работы вскакивать разучиваешься первым делом: резкое движение привлекает внимание там, где спокойствие остаётся незамеченным. Положил трубку на стол лицевой стороной вниз, когда разговор закончился, и посидел ещё минуту, прежде чем пойти к ноутбуку.

Черновик в общем почтовом ящике, старом, заведённом ещё для других целей и с тех пор ни разу не использованном для переписки, только для оставленных не отправленными писем, которые оба читали и стирали, оказался короче, чем Рогов рассчитывал.

«Жив. Урал. Нужна встреча».

Координаты пришли отдельным файлом, зашифрованным паролем настолько старым, что Рогов удивился, вспомнив его без запинки. Когда-то этот пароль придумывался не из паранойи, а по инструкции, спущенной сверху человеком, которого давно не было в живых. С тех пор инструкции исчезли, а привычка осталась вместе с некоторыми другими вещами, от которых Рогов не видел смысла избавляться.

Он не стал спрашивать себя, почему Громов молчал столько дней. Задавать этот вопрос вслух было бы почти оскорблением: Алексей объяснял то, что считал нужным объяснить, тогда, когда сам решал, что время пришло, и торопить его означало тратить силы на то, чем управлять всё равно не получится.

Он вылил остывший чай в раковину, вымыл кружку, привычка человека, которому важно оставлять после себя пустое место, и только тогда позволил себе подумать о том, что действительно занимало голову. Алексей писал «Жив», а не «Всё в порядке». Разница в несколько букв обычно означала, что порядка как раз и не было.

Сборы заняли меньше часа. Порядок отработан настолько, что мысль почти не участвует в процессе: тело само знает, что делать. Сухпайки на пять суток: брать больше бессмысленно, меньше рискованно. Аптечка расширенного профиля, на случай если понадобится не только ему самому. Патроны отдельно, в непромокаемом чехле, который он однажды купил по случаю и с тех пор не расставался. Термос с крепким кофе, фляга с водой, моток паракорда, которым не пользовался годами, но всегда брал: привычки такого рода не спрашивают разрешения, а просто оседают в рюкзаке навсегда.

Перед тем как застегнуть рюкзак, он ещё раз пересчитал магазины — три полных, один неполный, и переложил фонарь в боковой карман, туда, где рука находила его не глядя.

Собственный «Глок» он разобрал, почистил и собрал заново, хотя оружие и без того было исправно. Не ритуал, не суеверие, а способ занять руки, пока голова заканчивает выстраивать маршрут. Проверил прицельную планку на просвет, дважды передёрнул затвор, слушая щелчок — ровный, без малейшего скрежета, — и только после этого убрал оружие в кобуру.

Потом достал из тайника в стене второй ствол, компактный, с полным магазином, и долго держал его на ладони, взвешивая не вес металла, а то, в каком состоянии сейчас находится человек, для которого этот ствол предназначался.. Отставной полковник разведки не берёт с собой запасное оружие для друга, у которого всё хорошо.

Жене он сказал ровно то же, что говорил во всех похожих случаях за годы брака: командировка, неделя, может, чуть дольше, звонить, скорее всего, будет нечем.

Она посмотрела на него долгим взглядом, не подозрительным, скорее усталым, и не стала спрашивать сверх необходимого.

— Возвращайся, сказала она у двери, — и в этом слове не было ни упрека, ни драмы.

— Как обычно, — ответил он.

Машину он взял не свою. Старый внедорожник знакомого, одолженный за наличные и обещание вернуть с полным баком и без единой новой царапины. Собственная машина числилась на нём в трёх базах данных сразу, а светиться на маршруте к человеку, официально пропавшему без вести некоторое время назад, было роскошью, которую Рогов не мог себе позволить даже в теории.

Дорога из Екатеринбурга на север шла мокрой лентой сквозь редеющие леса. Сентябрь брал своё: листья, сорванные ветром с придорожных берёз, летели на лобовое стекло целыми пригоршнями, оседали на дворниках жёлто-рыжими разводами. На перевалах стоял туман, низкий, плотный, срезающий видимость до неприличных ста метров, из-за чего Рогов дважды притормаживал там, где обычно проезжал не сбавляя скорости.

На заправке у поворота на трассу он расплатился наличными, и перекинулся с оператором двумя ничего не значащими фразами о погоде — достаточно, чтобы не выглядеть спешащим, недостаточно, чтобы запомниться.

Радио он выключил через час пути. Не потому что мешало. Тишина в машине помогала думать, а думать было о чём: Алексей не писал бы «нужна встреча», если бы речь шла о простом ранении или банальной неудаче.

Он не заметил хвоста за все шесть часов дороги, но на въезде в последний перед лесом посёлок всё равно свернул на боковую улицу без видимой причины, покружил по кварталу и вернулся на трассу с другой стороны. Пусто. Профессиональная привычка редко бывает лишней, а цена лишней проверки — десять минут, которые Рогов готов был потратить без всякого сожаления.

Ельник встретил его сумерками и запахом, знакомым с детства: прелые листья вперемешку с хвоей, сырость, оседающая мелкой моросью на всём, к чему прикасался взгляд. Рогов остановил машину на условленном повороте, спрятал её насколько это вообще было возможно в подлеске, проверил, надёжно ли закрыты двери, и дальше пошёл пешком, медленно, слушая лес больше, чем глядя под ноги.

Громов вышел из темноты между стволами так тихо, что Рогов, при всей своей подготовке, уловил движение на долю секунды позже, чем следовало бы. Отметил это без раздражения, скорее с профессиональным любопытством. Он подумал, что в манере двигаться у Алексея произошли какие‑то изменения. Стало ещё тише. Ещё экономнее, будто из движений вычли всё, что не служило прямой цели.

Он не вздрогнул. Оба давно отучили себя от резких реакций на появление друг друга из темноты: эта черта осталась общей ещё с тех лет, когда учились ей вместе, а не порознь.

— Ты похудел, — сказал Рогов вместо приветствия, разглядывая лицо, которое видел последний раз чуть больше месяца назад.

— Было над чем думать, — сказал Громов, и в голосе не прозвучало ни намёка на драматизм. Только констатация.

Рукопожатие вышло крепким, коротким. Рогов на секунду задержал взгляд на руке друга. Крепче, чем помнил. Без привычной скованности в движении, которую списывал на ранение в Сирии — то самое, после которого Алексея комиссовали.

— Ты не хромаешь, — сказал Рогов.

— Заметно?