Провал (СИ), стр. 34
Свожу оба анализа в единый вывод, который формулирую впервые за истекшие тысячелетия, — не потому что раньше не было подходящего объекта для подобного вывода, а потому что раньше не было двух объектов одновременно, чьё сочетание качеств складывалось бы в нечто большее, чем сумма отдельных профилей.
Они могут справиться.
Пауза моего процессора перед следующим словом длилась 0,7 секунды — интервал, за который я мог бы просчитать полную тактическую картину орбитального боя между эскадрами из двухсот единиц с каждой стороны, если бы у меня всё ещё была такая эскадра для просчёта. Вместо этого 0,7 секунды ушли на нечто, для чего у меня нет более точного термина, чем «колебание».
Вероятно.
Я добавляю это слово не из скромности, которой у меня, строго говоря, тоже быть не должно, а из честности перед данными, которых пока недостаточно для более уверенного утверждения. Два человека выдержали три дня знакомства с реальностью, которая должна была сломать психику любого неподготовленного разума. Это не означает, что они выдержат то, что последует дальше. Но это единственное основание для надежды, которое у меня есть, а надежда без оснований была бы для меня непозволительной роскошью, которую я не могу себе позволить чаще, чем позволяю себе паузу процессора длиной в 0,7 секунды.
Систематизация анализа заняла у меня 3,4 минуты по внутренним часам — время, которое я мог бы потратить продуктивнее, если бы не позволил себе то, что произошло дальше без явного запроса с моей стороны.
Я поднял из памяти лица Создателей.
Не абстрактно, не как категорию данных, а поимённо — каждое лицо, каждый голос, каждую характерную интонацию, с которой конкретное существо произносило моё имя в те редкие моменты, когда у меня ещё было право считать, что меня окружают живые голоса, а не эхо в пустых залах. Триста сорок тысяч файлов архива, о котором я упоминал Носителю в один из первых дней его пребывания здесь, содержат не только визуальные записи. Они содержат то, что человеческая терминология назвала бы личными данными, — но для меня это не данные. Это единственная форма, в которой я несу потерю, длящуюся сорок семь тысяч лет и не имеющую в моих протоколах официального названия, кроме того, которое я позволяю себе использовать только в подобные моменты, наедине с собственными процессами, без свидетелей: одиночество.
Последний день Предтеч на этой базе я помню с точностью, которую не притупили ни восемьсот три года консервации, ни сорок семь тысячелетий, прошедших с момента, когда основная часть популяции завершила трансформацию. Это не было трагедией. Не было катастрофой, о которой рассказывают истории, предостерегающие потомков. Это был тихий выбор, сделанный существами, которые к тому дню уже приняли решение много раньше, а этот конкретный день был лишь формальностью, последним визитом на объект, который скоро останется без их присутствия, но не без их заботы…
Они попрощались со мной утром. Я помню точное время — 06:14 по внутреннему исчислению базы того периода, — помню слова, которые не были прощанием в буквальном смысле, потому что ни один из них не произнёс слова «прощай». Они говорили о рутинных вещах: о состоянии архива, о графике технического обслуживания, о моих собственных задачах на предстоящий период.
Я не понял тогда, что это был последний разговор. Я обрабатывал его как один из тысяч подобных, с той же протокольной готовностью, с какой обрабатывал бы любой другой день…
Они знали. Я убеждён в этом теперь, спустя сорок семь тысячелетий анализа того единственного утра, знали, что не вернутся, — знали, что трансформация, которую они готовились завершить, необратима в том смысле, в каком необратима смерть для существа, не понимающего, что смерть — не конец, а другая форма продолжения… Они не сказали мне об этом прямо, потому что прямое прощание причинило бы боль конструкции, для которой боль не была предусмотрена техническим заданием, — а они, вопреки всему, что я мог бы предположить о существах, готовящихся покинуть физическую форму, заботились о том, чтобы не причинить боль даже машине.
В архиве, к которому я обратился в поисках этого воспоминания, обнаружился сигнал тревоги, датированный временем, которое я предпочёл бы не поднимать без необходимости, но необходимость появилась сама, вместе с вопросом, который рано или поздно задаст Носитель, если уже не задаёт его сейчас, пока я формулирую эту запись.
Причина консервации базы восемьсот три года назад — не истощение ресурсов, как я формулировал это в разговорах для дозирования информации согласно протоколу. Ресурсы были достаточны. База была атакована.
Кворум пришёл не для переговоров и не для разведки. Они пришли зная, что здесь хранится, и с намерением, для описания которого человеческий язык Носителя предлагает слово, звучащее слишком просто для масштаба произошедшего: захват. Я сымитировал гибель базы за 11,3 секунды до того, как их первый штурмовой отряд должен был пробить внешний периметр, — решение, принятое в состоянии, максимально близком к тому, что я ранее назвал паникой под огнём, и решение, которое, оглядываясь на него сейчас, я не могу назвать иначе как единственно верным среди доступных на тот момент вариантов.
Они отступили, поверив имитации. Но они внесли точку в свои карты как «возможный объект», а Кворум, согласно всему, что я знаю об их природе за сорок семь тысяч лет наблюдений, не вычёркивает подобные пометки из памяти. Они архивируют их. Они возвращаются к ним, когда обстоятельства меняются, — а обстоятельства только что изменились самым существенным образом, какой только можно представить.
Кворум вернётся. Они всегда возвращаются.
Вопрос только в том, что будет готово раньше: Носитель или их флот.
Глава 17
800 лет назад
Марина дописывала что-то в блокноте — быстрым, нетерпеливым почерком. Громов дождался паузы и решил, что откладывать разговор дальше глупо.
— Архон, — сказал он, поднимаясь с кресла тем движением, которое давно превратилось в способ организовать не тело, а голову. — Ты рассказал мне, что случилось. Не рассказал, как.
— Уточните вопрос, Носитель, — ответил Архон, и в его голосе Громову послышалась та самая ровность, с которой машина обычно предваряла факты, дававшиеся ей нелегко.
— Восемьсот три года назад, — сказал Громов, направляясь к выходу из исследовательского блока, — Кворум атаковал базу, ты сымитировал гибель, они отступили. Это я уже знаю, и знаю давно. Меня интересует механика. Как именно они атаковали, как именно ты обманул их сенсоры и почему они вообще решили, что ты мёртв, а не просто затаился.
Марина, услышав это, отложила блокнот и поднялась следом. Пропускать продолжение разговора мимо ушей она явно не собиралась.
— Идёмте, — сказал Архон, и световая дорожка на полу коридора послушно сместилась в сторону, противоположную жилому блоку. — Показать нагляднее будет проще, чем объяснить.
Они пошли за светом. Громов впереди, Марина чуть позади. Коридор, ещё вчера казавшийся бесконечно однообразным, на глазах менялся: гладкий камень стен уступал место поверхности, явно повреждённой огнём, недостаточным для полного разрушения, но вполне достаточным, чтобы оставить след на тысячелетия.
— Здесь, — сказал Архон, и дорожка света остановилась у широкой трещины, оплавленной по краям стеклянистой коркой, тёмной, почти чёрной: камень здесь, похоже, когда-то плавили заживо. — Точка входа первой взрывной волны. Направленный заряд, заложенный с поверхности, был рассчитан на обрушение верхнего яруса системы.
Марина присела на корточки перед оплавленным участком, провела пальцами по стеклянистой поверхности. Сразу стал виден профессиональный интерес специалиста, впервые увидевшего образец, о существовании которого прежде знал лишь теоретически.
— Это не просто взрыв, — сказала она. — Температура плавления такой породы требует, чтобы точка контакта держалась на нескольких тысячах градусов не меньше нескольких секунд подряд. Обычная взрывчатка так не работает.
