Провал (СИ), стр. 31
— Инициация принята, магнитное поле формируется. Носитель, второе движение через одиннадцать секунд. — произнёс Архон.
Он засёк одиннадцать секунд, одновременно удерживая ладонь на узле и ощущая, как вибрация усиливается, а каждая волна становилась чуть мощнее предыдущей. В уме он отсчитывал секунды с той же точностью, с какой когда‑то измерял интервалы между выстрелами; Архону он доверял полностью, но собственный отсчёт всегда оставался запасным каналом, на случай, если основной подведёт в самый неподходящий момент.
— Восемь секунд, — произнёс Архон. — Соколова, доложи статус зонда.
— В норме, — ответила Марина, — Отклонение держится в пределах доступного, всего полтора процента.
— Принято, — подтвердил Архон. — Носитель — три секунды.
Громов приготовил руку ко второму движению: рычаг, чуть левее и ниже первого узла, требовал резкого подъёма вверх, а не поворота, и он отрабатывал его последние шесть часов до автоматизма.
— Два. Один. Сейчас, — прозвучал счёт.
Он резко потянул рычаг, ощутив очень сильное сопротивление, будто система намеренно проверяла его достойность, прежде чем позволить процессу продолжиться. При этом низкий гул под ногами превратился в отчётливую вибрацию, заполнившую весь зал, а может быть и всю базу.
— Второе движение принято, — сказал Архон, и в его голосе Громов уловил нечто, чего не слышал раньше, — предвкушение. — Плотность плазмы нарастает, как и планировали. Критическое окно — семьдесят секунд до стабилизации.
Семьдесят секунд тянулись для Марины дольше, чем показывали часы — именно так, как растягивается время, когда всё внимание сосредоточено в единой точке, а остальной мир почти исчезает.
Зонд под её пальцами вибрировал в такт усиливающемуся гулу реактора, а цифры на дисплее поднимались медленнее, чем она рассчитывала. Марина мысленно сверяла их с поправкой, которую вывела вчера по геологическому срезу; пока всё укладывалось в предсказанный диапазон, отклонений, требующих вмешательства, не возникало.
— Тридцать процентов теплового потока, — сказала она вслух, не дожидаясь запроса Архона. — В пределах расчёта.
— Подтверждаю, — ответил Архон. — Соколова, продолжайте доклад каждые пять секунд.
— Тридцать пять процентов.
— Принято.
— Сорок.
Она чувствовала, что порода вокруг зонда — та самая секция, которую отмечала накануне, — начинает отдавать тепло чуть быстрее общего графика, ровно настолько, насколько предсказывала её поправка. Не отклонение. Подтверждение собственного расчёта, -работающего именно так, как она ожидала, и в этом ощущении было больше удовлетворения, чем она позволяла себе показать вслух.
Где-то на периферии сознания, параллельно с цифрами и докладами, Марина отметила странную, почти торжественную ясность момента, она, геолог, аспирант, ещё неделю назад спорившая с научным руководителем о маршруте через безопасный склон, теперь держала в руках зонд, который решит судьбу технологии спавшей более восьмиста лет. Мысль промелькнула и тут же исчезла, не отвлекая от главной задачи, но где‑то в глубине сознания осталась, — чтобы вернуться позже, когда появится время её обдумать.
— Сорок пять процентов, — сказала она, — небольшое опережение графика в моей секции, на уровне прогнозируемой поправки. Не критично.
— Согласен с оценкой, — ответил Архон. — Носитель, статус узла.
— Держу, — сказал Громов, и Марина, скосив взгляд в его сторону, увидела, что он стоит неподвижно, обеими руками удерживая рычаг в верхнем положении, лицо сосредоточенное, но он не паниковал — только рабочая концентрация человека, привыкшего держать позицию столько, сколько потребуется, ведь от этого зависит исход всей операции.
На сорок третьей секунде что-то изменилось, Марина уловила это раньше, чем цифры на дисплее успели отреагировать, — едва заметный перепад в вибрации зонда, тонкое дрожание, отличавшееся от ровного нарастания предыдущих секунд. Она не стала дожидаться, пока прибор подтвердит ощущение цифрой, — многолетняя практика научила её доверять руке раньше приборов, если рука была достаточно натренирована.
— Отклонение, — сказала она резко, но не крикнула — резкость в голосе, а не в громкости. — Плюс семь процентов сверх графика в моей секции. Ускоряется.
— Учитываю, — ответил Архон, и, в этот раз, пауза перед словом была короче обычного. — Причина — локальная неоднородность породы, не учтённая даже в вашей поправке. Корректирую распределение потока автоматически. Соколова, держите зонд неподвижно, не меняйте позицию.
— Держу, — сказала она, чувствуя, как предплечье начинает ныть от напряжения, но не позволяя себе даже на миллиметр сдвинуть руку.
Отклонение продолжало расти ещё две секунды после команды Архона — Марина видела это по дисплею, цифры ползли вверх, плюс восемь, плюс девять, и часть её сознания, та, что оставалась профессионально отстранённой даже в момент максимального напряжения, автоматически пересчитывала, сколько времени остаётся до порога, за которым отклонение перестанет быть управляемым и станет критическим. По её собственным расчётам, сделанным ещё вчера над проекцией геологического среза, порог начинался на плюс пятнадцати процентах. Оставался запас, но запас таял быстрее, чем ей хотелось бы.
— Плюс девять и держится, — доложила она, и в голосе, несмотря на все усилия сохранять ровность, прорвалась едва уловимая нотка тревоги. — Не растёт дальше, но и не падает.
— Коррекция входит в фазу, — сказал Архон. — Три секунды до эффекта.
Три секунды растянулись для неё дольше, чем весь предыдущий отсчёт, — она считала их про себя, не отрывая взгляда от дисплея, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а рука, удерживающая зонд, начинает мелко дрожать от одного лишь напряжения мышц, вынужденных оставаться неподвижными дольше привычного и ожидаемого.
Цифра дрогнула. Плюс восемь. Плюс шесть.
Резкость в голосе Марины заставила Громова напрячься; первым движением хотелось сорваться с места и побежать к ней. Он уже почти представил, как оставляет свой пост, но остановил себя. Привычка вмешиваться, когда у подчинённого что-то идёт не так, за годы службы въелась намертво, но только сейчас это было бы ошибкой.
Он крепче сжал рычаг. От его позиции зависело не меньше, чем от позиции Соколовой. Стоило ему отойти — и вся схема могла посыпаться.
— Соколова, оставайтесь на месте.
Он сказал это спокойно, хотя внутри всё ещё хотелось развернуться и проверить, что с ней происходит.
— Архон займётся отклонением, не вмешивайтесь — держите позицию как можно дольше, — отдал приказ.
— Коррекция выполнена, — сообщил Архон. — Отклонение стабилизировано на плюс два процента, в пределах допуска. Соколова, доложите статус.
— Всё в порядке, — коротко ответила Марина, в её голосе проскакивало едва заметное облегчение. — Возвращаюсь к графику.
— До полной стабилизации осталось пятьдесят пять секунд, — объявил Архон. — Носитель, готовьте третье движение, у вас восемь секунд.
Громов схватил второй рычаг и приготовился к финальному толчку: вниз, до упора, в тот самый момент, когда магнитное удержание должно замкнуться в устойчивую конфигурацию, способную работать без ручного вмешательства.
— Пять… четыре… три… два… один, — отсчитал Архон.
Громов одним резким движением толкнул рычаг вниз; почти сразу же сопротивление исчезло, будто механизм сам принял решение продолжать работу.
— Третье движение зафиксировано, — подтвердил Архон. — Магнитное удержание замкнулось в устойчивую конфигурацию. Критическое окно завершено успешно.
Гул в зале стал ниже и ровнее — теперь это был обычный звук работающего механизма, а не прерывистая дрожь системы на грани сбоя. Громов ощутил облегчение, но полностью расслабиться ещё не мог, оставалось тридцать секунд стабилизации, уже не столь критичных, но всё равно требующих внимания.
Эти секунды прошли почти в полной тишине, лишь время от времени прерываемой ровным гулом реактора и короткими докладами Архона о ходе стабилизации. В тишине, почти лишённой звуков, Громов наконец сделал настоящий вдох — первый за всю операцию.
